Книга Чужая стезя, страница 48 – Михаил Тут

Я усмехнулся. Избитый, связанный, почти принесённый в жертву, а всё туда же. Одно слово – миссионер.

— За что тебя?

— За проповедь.

— Удачная была?

— Судя по молоту — как раз в тему.

Микула сидел напротив, тяжело дышал. На щеке у него была кровь. Не его, кажется. Руки тряслись.

— Волхв? — спросил я.

— Жив, — сказал Микула.

— Жаль.

Леонтий хмыкнул.

— Твой мальчик ударил его молотом.

— Не мой мальчик.

— А чей?

— Свой собственный. Нам просто по пути.

Микула тихо сказал:

— Он почти разбил мне голову. Я резал верёвки, а он услышал. Молотом ударил в землю рядом. Если бы не он...

Парень кивнул на Леонтия.

Грек пожал плечом и тут же поморщился.

— Руки связаны были, не ноги. Я упал ему под колени. Мальчик ударил.

— И не добил?

Микула сжал кулаки.

— Я уже поднял молот. Он лежал. Голова рядом. Ударить было легко.

— И?

— Рука не пошла.

Леонтий покачал головой.

— Рука пошла. Ты сам ее остановил. Своим желанием. Я вижу в тебе искру Господню.

Микула отвернулся.

— Я уже убивал недавно.

— И что? — спросил Леонтий. – Главное, тебе это претит. А при крещении все старые грехи будут смыты.

— Хватит, - сказал я резко. Еще здесь мне этого опиума для народа не хватало. Насмотрелся и наслушался на попов еще в своем мире. Еще в детстве, когда мама… впрочем, сейчас не важно.

Грек хотел ответить, но промолчал. Умный. Или просто сил не было спорить.

За нами на воду выходили лодки. Одна. Вторая. Пятая. Потом я перестал считать. И откуда столько? У причала было меньше.

— Что у них за деревня? — спросил я, гребя коротко, чтобы не задеть льдину.

Леонтий сплюнул кровь за борт.

— Днём кланяются светлому бесу. Ночью — тёмному.

Микула вскинул голову.

— Белобог не бес.

— Бес, - Леонтий коснулся креста. — Для меня всякий бог, который принимает кровь связанного человека, не Бог, а бес.

Микула замолчал. Не согласился, но замолчал.

— Они правда верят в обоих? — спросил я.

— Они верят в плату. Белое лицо даёт урожай, детей, солнце, добрый день. Чёрное берёт то, что задолжали за все это.

Лодка ударилась о льдину. Я оттолкнул багром. Течение потянуло нас быстрее. Берег пошёл назад. Деревня — тоже. Но погоня не отставала.

Деревенские гребли зло. Кто-то кричал. Кто-то бил багром по воде. На носу первой лодки стоял бородатый хозяин с топором.

— Они не отстанут, — сказал Леонтий.

— Знаю.

Микула посмотрел на тёмную воду впереди.

— Догонят ведь…

— Нет, - сказал я. – У меня есть план.

Микула хотел спросить какой, но лодку ударило боком о льдину, и разговор кончился. Днище скрежетнуло так, будто кто-то провёл ножом по зубам. Леонтий схватился за борт, Микула — за молот, я — за весло. Река несла нас вниз.

За спиной кричали деревенские. Их лодки шли следом, чёрными щепками на тёмной воде. В первой стоял бородатый хозяин с топором — тот самый, который ночью кормил нас кашей и улыбался, будто хлеб сам родился у него в руках от переизбытка доброты.

Теперь он орал:

— Верните плату!

Голос у него был сорванный, злой, почти испуганный. Вот и вся доброта. Плату. Не человека.

Леонтий поднял разбитое лицо.

— Они не отстанут.

— Пока не отстают, — сказал я. — Есть разница.

Река сужалась. По краям лёд держал воду, как челюсти. Впереди, за мутной полосой тумана, стучали брёвна. Артель была там, ниже, у изгиба: плоты, багры, люди с кнутовищами и привычкой считать чужие руки добычей. А между нами и артелью вода вдруг стала другой. Ломаной.