Книга Чужая стезя, страница 45 – Михаил Тут

Я открыл глаза. В клети было темно. У печи не скрипели половицы. За стеной не кашлял хозяин. Не шептались женщины. Не сопели дети.

Изба была пустой. Микула уже сидел на лавке.

— Тоже слышишь? — спросил я.

— Не слышу. Чувствую.

— Что?

— Нитки натянули.

Эти волховские прибабахи сидели уже в печенках. Но может, он просто не мог объяснить лучше? Как я не мог объяснить что такое мера и как она работает или ощущается. Мы вышли без шума. Дверь не была заперта. Нас не держали. Значит, либо не боялись, либо… Либо что? Впрочем, не боялись в любом случае.

На улице деревня стояла тёплая, тёмная и мёртвая. Дым из труб ещё шёл. Собаки молчали. В окнах не было огня. Зато за деревней, у края поля, горели костры.

Мы пригнулись и пошли огородами, вдоль плетней, мимо сараев и поленниц. Снег скрипел предательски. Один раз в хлеву шевельнулась корова, тяжело вздохнула и снова затихла.

За последним сараем начинался вытоптанный круг.

Капище.

Днём его не было видно от деревни. Просто холм за полем, несколько старых деревьев, снежный бугор. Ночью там собралась вся деревня.

Все. Мужики. Бабы. Старики. Дети. Те самые дети, которые днём молчали за печью, теперь стояли в первом ряду. И снова молчали.

В центре круга возвышался двуликий идол.

С одной стороны — светлое лицо. Почти доброе. Широкие спокойные глаза, мягкая улыбка, резные лучи вокруг лба. Белая глина в трещинах дерева. С другой стороны — чёрный злобный оскал. Трещины густо замазаны углем.

Под светлым подбородком повязана чёрная лента. Как ошейник. Под черным – белая лента. Такой вот деревенский ин-янь.

Костры горели перед светлым лицом.

Потом дерево скрипнуло.

Идол поворачивался стал поворачиваться вокруг своей оси. Сам. Если конечно под землей, в подвале не сидел специальный человек, который и крутил бревно.

Идол поворачивался медленно и тяжело. С оглушительным противным скрипом.

Светлое лицо отворачивалось от огня. Как человек, который не хочет видеть, но всё равно знает, от чего именно отворачивается.

А к кострам выходил чёрный оскал. Микула рядом со мной перестал дышать.

— Чернобог.

— А днём?

— Белобог.

— Договорились и поделили деревню?

— Не должны.

— Может они – один и тот же? Просто… ну… - я не знал, как быстро объяснить Микуле кто такие шизофреники.

— Тут все не совсем так… - шепнул Микула.

У идола стояла деревянная чаша. В ней лежали зёрна, клочок шерсти, детская прядь и что-то тёмное, похожее на запёкшуюся печень. Дневные просьбы и ночные долги в одной посуде.

Вот оно, равновесие. Не между добром и злом. Между урожаем и тем, кого за него отдадут.

У костра на коленях стоял человек. Руки связаны за спиной. Лицо разбито. Тёмные волосы прилипли к виску. На груди маленький крест. Грек или ромей, в таких тонкостях я пока не разбирался. Он шептал что-то на чужом языке. Не просил. Не выл. Не торговался. Просто шептал упрямо, будто каждое слово было камнем, который он клал между собой и страхом.

Над ним стоял волхв. Не старый дед с посохом, а широкий, низкий, с бритой головой и чёрной полосой через лицо. В руках он держал молот. Тяжёлый, деревянный, с железными обручами на бойке.

Явно не для ковки. Таким удобно выбивать мозги из черепа стоящего на коленях человека.

— Его сейчас убьют? — спросил я.

Микула ответил не сразу.