Книга Чужая стезя, страница 28 – Михаил Тут

Микула коснулся груди, где под одеждой лежал красный моток.

— Деду вернуть. Она уже чистая. Кстати…

Взял мой нож, которым резал узел, немного пошептал на него, разгреб снег и воткнул его в землю. Я заметил, что его лезвие уже сейчас покрывала густая ржавчина.

— Если он жив.

— Если жив.

— А если нет?

Микула посмотрел туда, где в снегу темнел один босой след.

— Тогда тому, кто вязал, покажу. Перед тем как перерезать уже не нитку.

В четырнадцать лет такие слова должны звучать смешно. Но звучали жутко.

Мы пошли прочь от оврага. Я шёл первым, потому что так было правильно. Микула — в трёх шагах сзади, потому что всё ещё злился. Но теперь, когда я сбивался на шаге, он замедлялся тоже. Не помогал. Не предлагал руку. Просто не уходил вперёд и не убегал. Для начала достаточно.

Позади оставался спутанный комок красной нитки и одинокий след босой ноги.

Я шёл первым.

Правая рука держала сулицу. Левая после оврага еще не совсем отошла. Пальцы сгибались через раз, а мышцы болели.

Микула шёл сзади, прижимая повреждённое плечо к боку и делая вид, что не прижимает.

Красная нитка лежала у него за пазухой. Микула то и дело касался груди, будто проверял не тряпку, а последнюю жилку, связывавшую его с Горыней.

— Это уже Ляды? – спросил я.

— Почти.

— Выглядят как обычный лес.

— Это они любят.

Сосны редели. На их место выходили кривые берёзы, ольха, низкие ели и пни, торчащие из снега, как обломанные зубы. Земля стала неровной: провалы, кочки, старые канавы, шрамы от вырубок. Под снегом местами булькала вода — тихо, вязко, будто земля глотала собственную слюну.

Пахло сыростью, гнилой корой, старым льдом и чем-то прелым.

— Почему Волчьи?

— Волки ходят.

— Никакого креатива, - пробормотал я.

— Не только волки, - продолжил Микула.

— Уже интереснее. А кто?

Микула посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли объяснять человеку, зачем нужно дышать.

— Тут старые просеки. Где пень — там может быть земля. А может быть вода. Где тропа — может быть тропа. А может быть память тропы.

— Память тропы?

— След от дороги, которой уже нет.

— Если по ней пойти?

— Можно выйти не там.

— Где не там?

— Иногда — вообще нигде.

Он сказал это слишком спокойно для мальчишки, который час назад едва не вышел прямо в овраг по чужой нитке.

— Горыня тебя сюда водил?

— Один раз. До края.

— И что сказал?

— Не входить без нужды.

Я вспомнил одинокий босой след на снегу. Боряту. Омут.

— Нужда есть.

Микула промолчал.

Волчьи Ляды не сразу показали зубы. Хуже: они притворялись проходимыми. Тропа шла между пнями почти ровно. Снег лежал мягко. Впереди чернела старая просека. Вот только звериных следов не было. Ни зайца. Ни лисы. Ни птичьих лапок.

Я остановился. Микула тоже.

— Что?

— Следов нет.

Он посмотрел под ноги, дальше на просеку, потом вверх, на голые ветви.

— Лес не глухой.

— Что значит “не глухой”?

Микула слушал не ушами — как-то иначе.

— После укрывки лес нас не слышал. Закрылся. А сейчас слышит.

— И?

— Молчит нарочно… И… тут есть кто-то еще. Нюхом чую.

Я сжал сулицу.

— Серый?

Микула втянул воздух носом и поморщился.

— Нет. От серого тихо. А тут пот. Кожа. Дым. Живые.

Живые. А серый что, не живой выходит?

Я присел, будто поправляю обмотку на сапоге. На самом деле смотрел на снег. Слева у куста корка была продавлена. Кто-то наступил и пытался замести, но подмёрзший край всё равно лопнул. Выше на ветке висела серая шерстяная нитка. Справа пень был слишком чистым: снег смахнули и криво накидали обратно.