Книга Чужая стезя, страница 31 – Михаил Тут

Я ударил локтем в затылок. Второй раз не понадобился.

Рыжий поднимался на одно колено. Лучник уже бежал. Я подхватил нож молодого и метнул в бегущего. Плохо вышло. Правой, на усталости, с больной ногой и расколотым плечом. Нож не вошёл в спину, ударил его рукоятью в плечо и отскочил. Лучник споткнулся, выругался и нырнул между деревьями.

Плохо. Теперь Борята получит не догадки, а точное направление. Вся надежда на Волчьи Ляды и их путанную географию.

Рыжий попытался рубануть снизу. Я пнул его по кисти и наступил на топорище. Ударил древком в висок. Тяжело, со злостью, с разворотом корпуса.

Голова рыжего мотнулась. Изо рта брызнула кровь и что-то белое — осколок зубов. Он ткнулся бородой в грязную кашу и остался лежать.

Тишина вернулась не сразу. Сначала хрипел молодой. Потом кашлял рыжий, выплевывая кровь. Потом в промоине матерился худой со сломанным носом и разбитыми пальцами.

Потом где-то далеко трещали ветки — лучник уходил, ломая кусты и уже не думая ни о засаде, ни о следах, ни о своих. И только после этого Волчьи Ляды снова стали лесом.

Я стоял, согнувшись, и пытался не рухнуть рядом с побежденными.

В бедре жгло. Кровь остывала под штаниной и липла к коже. Плечо после дубинки пульсировало так, будто туда засунули уголь.. Во рту был вкус ржавчины, в глазах двоилось.

Микула сидел рядом с пробитой котомкой. Щека содрана, губа разбита, нос в грязи. Он выглядел как мальчишка, которого вытащили из драки в подворотне пока его ещё не успели убить до конца. Я таких в свое время повидал не мало.

— Цел?

— Котомку пробило.

— А тебя?

— Вроде, нет.

— Тогда переживём. Чего он в тебя то стрелял?

— Я его заморочил. Он думал я – это ты.

Он посмотрел на меня.

— Ты весь в крови.

Я глянул на бедро, на снег под сапогами, на рыжего. Крови хватало. И моей, и чужой.

Микула поднялся, покачнулся, но устоял. Непривычен парень к таким ситуациям, сразу видно.

Я подошёл к молодому, которого ударил по горлу. Он был жив: глаза выпучены, дыхание сиплое, слюна тянется ниткой. Жить будет, если не начнёт геройствовать. Я поставил колено ему на спину.

— Не дёргайся.

Он попытался.

Я чуть надавил.

— Плохо.

Он замер.

Микула увидел моё лицо.

— Что ты делаешь?

— Беру языка.

— Языка?

— Нужно же нам узнать новости. Поспрашиваю. Будет молчать – замолчит навсегда.

Микула побледнел.

Я быстро связал молодому руки его же поясом, забрал нож, дубинку, кошель и маленький сухарный мешок. У рыжего забрал ремень и топорик. Худого из промоины вытаскивать не стал. Он орал, захлёбывался и пытался выбраться сам. Шанс был. Если очень захочет — выберется. Если нет — сам виноват.

Рыжий дышал. Глубоко, с хрипом. Пятый тоже был жив, только лежал тихо, распластавшись, как выброшенная на берег рыба.

Микула смотрел на всё это широко раскрытыми глазами.

— Ты их не добьёшь?

— Пока нет.

— Пока?

— Пока.

Я потащил связанного молодого к плотному снегу у пня. Он попытался упереться ногами. Я наклонился к его уху.

— Сейчас ты будешь тихо дышать и громко отвечать. Перепутаешь порядок — накажу.

Он перестал упираться. Микула стоял рядом, сжимая нож здоровой рукой. Левая, которую я вправил, все еще была слабой.

Молодой закашлялся.

— Имя, - сказал я тихо.

Он молчал. Я подождал.

Улица учит: люди часто боятся не боли, а предвкушения боли. Погранка добавляет: если человек колеблется, не торопи словами. Торопи руками. Я замахнулся кулаком, молодой в страхе зажмурился.