Книга Разрушение Формы, страница 80 – Ярослав Кирилишен

— Это не отменяет…

— Не отменяет. Отменяет другое. — Софи говорила теперь медленно, взвешивая каждое слово, как взвешивают дозу. — Подумайте один раз до конца, мадам, вы год не даёте себе додумать. Если бы вы успели первой, то Адама освободили бы ценой матери. Мальчик, который любит вас больше жизни и считает ваши вдохи, когда вы спите. — Она покачала головой. — Он не пережил бы такой цены. Он вышел бы из подвала и никогда, ни одной ночи, больше не спал. Ваше удачное опоздание, мадам Леван, — единственное, что спасло его по-настоящему. Она отказала вам словами «ты опоздала», а вы услышьте наконец, что это значило: «тебе можно остаться мамой». Это лучшая сделка вашей жизни. И вы её даже не подписывали.

Агата стояла у плиты, спиной к Софи, и плечи выпрямились, как у Адама над трудной задачей. Она спросила, не оборачиваясь, очень тихо:

— Болит? То, что вы носите.

— Болит каждый день, — кивнула Софи просто. — Но работа в хосписе, мадам, дала мне понять точно, боль, у которой есть смысл, больше не проклятие. Это работа. Проклятие — это когда болит зря. — Она помолчала. — У меня больше не так. Уже восемь месяцев. С тех пор, как я узнала, что он спит по ночам.

Агата повернулась. Подошла к шкафу, достала чашку и, не спрашивая, заварила чай и поставила перед Софи. Двумя руками, как ставят важное.

— Он не просто спит, — подтвердила она. — Он строит башню. Пойдёмте, покажу. Только… — она задержала руки на чашке ещё секунду, что Софи восприняла как прощение, на которое Агата была способна сегодня, и его стало им обеим достаточно, — только чай сначала выпейте. Вы с дороги, а у нас, у Леванов, с этого начинается всё.

Софи вернулась с Агатой в гостиную. Вайднер резко поднялся, и Агата, стоявшая сбоку, увидела то, что происходило между ними на линии взгляда. На секунду, на одну голую секунду, оба перестали быть теми, кем научились быть. Не вербовщик и завербованная, не палач и улика, а двое приговорённых одним судом, отбывающие каждый свою вечность. Он смотрел на неё, как человек, впервые встретивший соседа по приговору. Она смотрела на него, как человек, который слышит его камеру изнутри. И что-то проскочило между ними. Проскочило не прощение, для прощения у них не хватало оснований, и не вина, время обвинений давно истекло, а страшное узнавание, каким обмениваются ветераны одной катастрофы поверх голов тех, кому повезло в ней не быть. Секунда кончилась. Вайднер отвёл глаза первым. Ещё одно событие, которого в этом доме не видели никогда. Софи резко взяла себя в руки и доложила, профессионально, как когда-то докладывала в своей другой жизни:

— Я не искала ваш адрес. Мне не нужны адреса. Город весь «звенит», я слышала его за тысячу километров, как слышат вокзал. И в этом городе я чётко выделила этот дом. Не спрашивайте как. Я все равно не смогу объяснить. Теперь то, зачем я пришла сегодня, а не завтра. Приехав в город, я увидела, что мой отец тоже в Праге. С полудня. Он остановился где-то на левом берегу и не двигается. И с ним ещё четверо. — Она подняла глаза на Антона. — Я ожидала услышать боль наёмников, она у таких одинаковая, скучная, я её знаю. Но там другое, месье Леван. У этих четверых боль… исполнительская. Как у санитаров. Как у людей, которым заплатили не за то, чтобы сделать больно, а за то, чтобы присутствовать при чём-то по правилам. Я не понимаю, что он готовит. Я впервые в жизни не понимаю своего отца, а я обычно читаю людей насквозь. И это меня пугает.