Книга Разрушение Формы, страница 78 – Ярослав Кирилишен

Прагу он вычислил в среду к полудню. На день раньше срока, который отвела ему Амели. Ему не понадобились ни нити, ни архивы. Он видел финансовые транзакции. Синьор Карло Даварини, человек с большими деньгами и старыми долгами, за девять дней оплатил через свои структуры четырнадцать счетов в коридоре от Альп до Влтавы. Для человека, сорок лет читавшего проводки, этот след казался шириной с автостраду. Скарпа смотрел на карту с четырнадцатью точками, сходящимися к Праге, и испытывал чувство, которому не сразу подобрал имя из своего сухого словаря. Не азарт. Не торжество. Подтверждение. Все дороги этой истории вели в город, где всё началось для семьи Леван, и куда, по данным пражской резидентуры, неделю назад съехались все действующие лица без исключения.

В четверг утром он оформил командировку на трое суток с целью «инспекции пражской резидентуры». Команда сопровождения всего четыре человека. Коллегия ордена подписала не глядя. Казначей едет считать чужие расходы, что может быть естественнее.

Собирался он сам, без камердинера, и собрался за десять минут. Костюмы, несессер, документы. Оружия он не взял. Он не использовал его уже сорок лет и не видел причин начинать снова. Взял ежедневник. И последним, из нижнего ящика, из-под фальшивого дна, о котором не знала даже коллегия, он взял маленькую, старую фотографию с волнистым обрезом, какие делали в семидесятые. Что на ней, не видел никто. Он спокойно убрал её во внутренний карман движением человека, который помнит изображение лучше, чем хочет его видеть.

Перед выходом он сделал последнее. Снял трубку личной линии, чей номер существовал на единственной кремовой визитке в мире, оставленной на кухонном столе в маленьком городе на Роне, и набрал код проверки. Она звучала пустотой. Восемь дней, ноль входящих. Тишина в трубке ощущалась по обыкновенному телефонной, отличаясь от той, к которой он привык за месяцы полуночных разговоров. Та тишина больше не приходила, и он уже перестал ждать.

Витторио Скарпа послушал пустую линию, а потом проговорил в неё три слова, которые не слышал никто. Запись на линии не велась. Он сам когда-то распорядился. Потом положил трубку, взял портфель и вышел. Через четыре часа его самолёт поднялся курсом на Прагу, куда он летел с целью, которой не знала коллегия, не знали четверо сопровождающих и не знал, возможно, он сам.

* * *

Последний ужин выглядел нарочито обычным, и все старательно играли в него, как играют взрослые, когда в доме беда, а ребёнку об этом лучше не знать. Экономка Вайднера приготовила кнедлики. Вайднер рассказывал истории про венскую биржу девяностых, и Агата ловила себя на том, что смеётся почти по-настоящему. Антон делал вид, что ест. Адам ел на самом деле. Ел обстоятельно, с добавкой, «потому что худеть перед контрольной глупо».

После ужина он достроил башню.

Она ехала с ними от самого Рима, разобранная, в рюкзаке, и теперь встала на подоконнике библиотеки, высокая, в три ладони, с расширением наверху, послевоенный проект. Адам поставил все детали, кроме одной. Красная, два на четыре, с вмятинами от маминых пальцев, осталась лежать рядом с башней отдельно и на самом видном месте.

— Не поставишь? — спросила Агата тихо.

— Завтра. — Адам неожиданно поправил лежащую деталь, выровняв её параллельно краю подоконника. — Дострою, когда вернусь. — Он посмотрел на неё снизу, серьёзно. — Это как узелок. Ты же завязываешь узелок на память. А я оставляю деталь на возвращение.