Книга Разрушение Формы, страница 75 – Ярослав Кирилишен

— Принято, — согласился Антон. — Все три.

Стрелка над плитой качнулась и почти пошла.

— Последнее. Не моё, но я обещал передать. — Он помедлил, подбирая не слова, а право их произнести. — Человек, который десятки лет воюет с тобой. В двенадцать лет, в Каире, у постели умирающего отца, он молился — до того, как ты пришла. До сделки. Он просил меня спросить: ты слышала? Просто — слышала ли ты его молитву?

Тишина не двигалась. Антон уже решил, что ответа не будет, — и тут слова пришли. Пришли медленно, тяжело, как поднимают груз с большой глубины.

«Я слышу все молитвы. Все, Антон. Много веков, каждую ночь, на всех языках. Я слышу их так, как твоя жена слышит кашель сына через стену. — Пауза. — Отвечать мне позволено только на те, где готовы платить. Это не моё правило. Это правило счёта. Скажи ему… — стрелка над плитой дрогнула, — скажи ему: я слышала его молитву. Она записана двадцать шестой в ту ночь в том городе. Я помню все двадцать шесть».

Стрелка пошла.

Звуки вернулись все разом. Трубы, лес, шаги во дворе. Кухня стала просто кухней, и часы над плитой показывали ноль пятьдесят три. Сорок две минуты. Антон сидел, разжимая затёкшие кулаки, и не сразу услышал, что в дверях кто-то стоит.

Адам. Босиком, в пижаме, с одеялом на плечах и совсем не сонный.

— Ты слышал? — спросил Антон.

— Нет. Слова — нет, думаю, что они не для меня. — Сын прошёл и забрался к нему на колени, чего не делал давно, с прошлой жизни, и Антон обнял его поверх одеяла. — Я почувствовал, что она находилась близко, и проснулся. Пап. Вы договорились?

— Договорились. Она откроет вход. Я доведу тебя до порога.

— Хорошо. — Адам помолчал, глядя на часы над плитой, на идущую стрелку. Потом спокойно продолжил тоном, каким сообщают расписание: — Тогда нам надо быстро. Я во сне считал шаги, пап. Наверху. Они теперь не просто ближе. Они по лестнице. Знаешь, как слышно, когда сосед спускается? Я посчитал ступеньки, сколько осталось.

Антон почувствовал, как у него останавливается дыхание.

— Сколько?

— Семь, — показал Адам на пальцах. — По одной в день, если он не заторопится. — Он поднял голову и посмотрел на отца снизу, из одеяла, серыми глазами Евы. — У нас семь дней, пап. Потом он дойдёт до её двери и начнёт проверять всё-всё. Каждую строчку.

В Прагу входили порознь, тремя группами, в разное время суток. Тарик, въезжавший последним, через северные предместья, поймал себя на мысли о том, что город встречает его, как встречают вернувшегося. Он не приезжал в него никогда, но нити со всего мира были натянуты сюда. Миллиарды струн, сходящихся за черепичные крыши, к невидимой точке за Влтавой, и, двигаясь вдоль них, он чувствовал то, что чувствует, наверное, лосось, поднявшийся наконец к истоку своей реки. Сорок лет пути, деревни, узлы, раны, имена в списках. Всё вело сюда.

С Адамом он попрощался утром, во дворе, у машины, которая должна была отвезти их с Амели за городскую черту. Он опустился на одно колено так, как тогда, в парижской гостиной, тяжело и по-настоящему. Они оказались глазами вровень: человек, которого искали полиции многих стран, и мальчик с рюкзаком-динозавром, у которого через день назначена встреча с «сердцем мира».

— Я не скажу тебе «ты должен», — начал Тарик. — Ты знаешь почему.