Книга Разрушение Формы, страница 73 – Ярослав Кирилишен

— Знаю, — начал Антон, и его собственный голос прозвучал в мёртвой тишине оглушительно, как в наушниках. — Ты не закрываешь оборваных диалогов и проводок. Я твоя незакрытая проводка… — он осёкся, поймав себя на её словаре, и продолжил уже нарочно, по-своему: — Я пришёл договорить. Но сначала я буду спрашивать. Ты можешь не отвечать, но ты знаешь, кто спит за этой стеной, и знаешь, что решать будет он. А он спросит у меня: «Папа, а её можно жалеть или нельзя?» И то, что я отвечу, будет зависеть от того, что ответишь ты. Подумай об этом как о… процессе взвешивания залога.

Тишина сместилась ближе. Антон почувствовал давление на барабанные перепонки, как на глубине, и выдержал, не отведя глаз от точки над столом, где не было ничего и одновременно было всё.

«Спрашивай».

— Рента, — он положил ладонь на свои листы. — Ты платишь наверх. Кому и за что?

Пауза длилась чуть дольше, и Антон, понял… проверяет, выдержит ли он правду.

«Тому, кто считает».

— У него есть имя?

«У того, кто считает, нет имени. Имя — это просто строка в реестре. Он не в реестре, Антон. Он и есть реестр». Слова шли ровно, по одному, как капли из перекрытого крана. «Вы, люди, всё ищете сущность с лицом, чтобы понять. Лица нет. Есть балланс, который должен сходиться. Я держу свою зону отвественности, закрываю сделки и отдаю долю. Так было до меня, так будет после меня. Это не власть и не рабство. Это…» — пауза, и впервые за разговор Антон почувствовал, как она ищет слово в человеческом языке и не находит точного, — «…это арифметика, у которой нет автора. Вы зовёте её мирозданием».

— Ты платишь девятьсот лет и не знаешь, за что?

«Я знаю, за что. — Слова шли теперь с трудом, как признание. — А на что уходит доля, не знает никто из платящих. Должник не спрашивает, на что кредитор тратит взысканное, Антон. Спроси у любого из своих архивов. Крестьянин, отдающий десятину, знал ли он, что строится на неё? Собор или осадная башня? Он знал одно: не отдашь — придут. — Пауза. — Если тебе нужна моя догадка, то там наверху это не тратят. Наверху это взвешивают. Доля — не корм, Антон. Доля — проба. По ней судят, чем живёт этот мир. Чем платят? Как платят? Добровольно ли? Я веками отправляю наверх пробы и чувствую, как с каждой пробой там, наверху, что-то… решают. Про всех нас».

— Не верю, — парировал Антон спокойно. — Прости, но так отвечает уставший должник. Отговорка о том, что «так устроено, плати» меня уже не устроит. Я читал протокол тысяча пятьсот девяносто первого. Весь текст, включая тот, что вымарали. «Она — не первая. Были прежде неё иные». — Он подался вперёд. — Что стало с ними? С прежними. Кто они были, где они теперь? Почему ты заняла это место?

Тишина стала абсолютной. Та, прежняя, казалась шёпотом рядом с этой. Секундная стрелка над плитой мелко задрожала. И когда слова пришли, они пришли не по одному, а сразу, целиком, холодным пластом, как обваливается снег с крыши:

«Их пересчитали».

— Что это значит?

«Ты знаешь, что стало с женщиной по имени Ева, когда она отдала своё ожидание. Из неё вышло то, что делало её ею. Осталась форма без содержания». Слова шли теперь быстрее, и под их ровностью Антон впервые слышал то, чего не должен слышать никогда и никто. Он слышал страх. «Теперь представь, что это произойдёт со мной. Со всем, что я держу. Пересчёт — это когда тот, кто считает, находит расхождение и сводит баланс принудительно. Всё, что не сходится, — списывается. Была прежняя — я знаю о ней то же, что ты о своих прапрадедах. Имя стёрто, осталась запись о передаче остатков. Я приняла ее зону с недостачей, Антон. Я свожу чужой баланс девятьсот лет, и всё равно пока не свела. А теперь в моём реестре семь лет живёт дыра, которая ходит в школу, — и он её услышал. — Пауза, и последние слова пришли тише всех: — Я закрыла кассу не от вас, не от вашего Культа и не от вашего ордена. Наверху перестали слушать и начали считать. А раз он начал, то рано или поздно дойдет до строки, которая не сходится».