Онлайн книга «Разрушение Формы»
|
— Мы не на её стороне. — Антон отвечал медленно, как она просила, потому что эти ответы он собирал три бессонных ночи. — Мы на стороне балланса, родная. Смотри. Пересчёт — это сведение баланса. Всё, что не сходится, списывают. А теперь скажи мне, что в её отчётности не сходится. Не «кто виноват», а что не сходится? — Он подождал. Агата закрыла глаза. — Адам. — Адам. Дыра — это он. Не улика против неё, а сама ошибка. Я радовался, что она его не видит, и только после Праги понял, что радоваться нечему. Мой сын — расхождение в книгах мироздания, и через семь дней сюда спустится то, что расхождения «закрывает». Не накажет её и отпустит его, а «закроет». Принудительно. Как? Я не знаю, и знать не хочу, и не узнаю никогда, потому что мы успеем востановить балланс раньше. — Он перевернул её ладонь и вложил в неё свою старым жестом. — Вписаться самому, добровольно, на своих условиях — единственный способ перестать быть ошибкой до того, как её исправят. Все остальные сценарии — ждать. А ждать мы с тобой уже пробовали. — А она? Почему она его не… — Агата не договорила. — Не может. Потому что не видит, а ключ работает только по доброй воле, это единственное, в чём сходятся люди Тарика, орден и Вайднер. Внутри будет торговаться не ребёнок с чудовищем. Внутри будет держатель единственного спасительного актива и банкрот за неделю до ревизии. — Антон невесело усмехнулся. — Я двадцать лет читаю сделки в архивах, родная. Более сильной переговорной позиции я не видел ни разу. И у него есть ты. Твоя нить уже рвала её хватку при полной её силе, в её храме. Теперь она слабее, а мы — сильнее. Агата долго смотрела на их сложенные руки. — Ты всё равно не знаешь наверняка, — с горечью подвела она черту. — Не знаю, — согласился Антон. — Но я знаю, что будет, если не идти. Она молча погладила мужа по руке и оставила его сидеть в доме без имени, на границе двух стран, в последнюю ночь, когда мир ещё делился на людей и Форму, на должников и кредиторов, на тех, кто спрашивает, и ту, что отвечает. Он не готовился. В этом и был весь его замысел. Никаких свечей, кругов, трав, ничего из грамматики вызова, которую она читала тысячи лет и на которую перестала отвечать. Он просто вымыл после всех посуду, поскольку его руки просили работы, и стал ждать, как ждут звонка, о котором не договаривались. В полночь дом еще жил обычными звуками. Остывали трубы, ходил под ветром лес, где-то во дворе тихо переговаривались люди Тарика. В ноль часов одиннадцать минут все звуки кончились. Не стихли, а именно закончились. Между одним ударом сердца и другим из мира вынули звуковую дорожку, и Антон услышал то, что описывал ему сын и что нельзя понять с чужих слов. Тишину, которая смотрит. Часы над плитой остановили секундную стрелку между двумя делениями, и стрелка стояла, чуть подрагивая, как насекомое, севшее на стекло. «Ты вернулся». Это не был голос. Слова приходили так, как приходит температура при болезни. И они воспринимались по другому. Семь лет назад голос имел краски безразличия кассира, у которого за смену тысячи таких. Теперь в словах, лишённых звука, лежало то, что Антон уже видел однажды на доске Вайднера, в несходящемся сальдо. Усталость. Старая, структурная, вшитая в саму ткань. «Я ждала». |