Книга Адепты Формы, страница 94 – Ярослав Кирилишен, Алена Ламберт

Антон потер глаза. Сорок часов без сна. Кофе больше не помогал, а только создавал иллюзию бодрости, за которой пряталась черная вязкая усталость.

— У Вайднера есть недвижимость в Бенилюксе? — спросила Сара.

— Проверяем, — ответил Томаш. — Но он работает через посредников. Всё может быть арендовано на чужое имя: ферма, склад, частный дом.

Лоренце молчал. Его лицо на экране казалось высеченным из камня.

— Антон, — наконец сказал он. — Как Агата?

Антон обернулся на закрытую дверь кабинета. За ней — темный коридор, спальня, где должна сейчас спать его жена.

— Не знаю, — признался он. — Она… держится. По-своему.

— Присматривай за ней.

— Я присматриваю, — но даже произнося эти слова, он понимал, что это неправда.

Он сидит здесь, в кабинете, уже несколько часов. Агата там, за стеной, одна со своим горем.

— Продолжаем искать, — подытожил Лоренце. — Три дня — это хоть какой-то срок. Мы успеем.

Связь оборвалась. Антон откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

Три дня.

Слова Формы из римской часовни всплыли в памяти: «Fortuna mutatur. Переменная в чужом уравнении».

Антон тогда не понял, теперь понимал слишком хорошо.

Он встал, вышел в коридор. Тишина. Свет в спальне выключен. Дверь детской приоткрыта, ночник горит. Агата, наверное, снова там, сидит на кровати Адама, держит его подушку.

Антон заглянул в детскую. Пусто.

Заглянул в спальню. Пусто.

Сердце ёкнуло.

— Агата?

Тишина.

Он прошел на кухню. Свет выключен, но в окно падал отсвет уличного фонаря. На столе осталась чашка с остывшим чаем. Рядом осиротевшая шапочка сына.

— Агата⁈ — голос прозвучал громче, чем он хотел. Эхо отразилось от стен пустой квартиры.

И тогда он увидел свет. Тонкая полоска под дверью кабинета, который он использовал для работы с архивами ордена. Маленькая комната в конце коридора, куда Агата никогда не заходила.

Антон замер.

Она не могла. Не могла же?

Он бросился к двери, распахнул ее и остановился на пороге.

Агата сидела на полу.

Вокруг нее хаотично лежали бумаги, десятки страниц, разбросанных веером. Записи Антона. Копии архивных документов. Схемы ритуалов. Инструкции, которые он собрал за время собственного расследования и работы в ордене. Конечно, не для использования, для понимания, чтобы знать своего «врага».

Теперь эти знания лежали перед его женой.

— Агата, — он шагнул в комнату, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ты делаешь?

Она подняла голову. Лицо бледное, глаза сухие, но в них появилось что-то, чего он никогда раньше не видел. Нет, не страх. Не отчаяние.

Решимость?

— Читаю, — ответила жена спокойно. — Ты ведь всё записывал. Каждый случай. Каждый ритуал. Каждое обращение.

— Это не для…

— Не для меня? А для кого? — перебила она. — Для кого? Только для тех семей, которым ты помогаешь?

Агата подняла один из листов.

— Семья Вестергаард, 1847 год. Мать обратилась к Форме, чтобы спасти сына от холеры. Сын выжил. Мать умерла через три года.

Она взяла другой лист, зачитала:

— Семья Коваленко, 1923 год. Отец обратился, чтобы дочь пережила голод. Дочь выжила. Отец покончил с собой через пять лет.

— Агата, перестань.

— Почему? — она смотрела на него снизу вверх. — Потому что это правда? Потому что люди обращались к Форме веками и платили. Но их дети жили.

Антон опустился на колени рядом с ней.