Книга Адепты Формы, страница 96 – Ярослав Кирилишен, Алена Ламберт

— Ты стоял перед Формой и отказался. Ты решил за нас троих. За себя, за меня, за Адама. Не спросив.

— Я не мог спросить. Ты была в операционной.

— Я знаю, — она повернулась к нему. — И я не виню тебя. Правда, не виню. Ты сделал то, что считал правильным. Ты спас нас — по-своему. Но сейчас…

Она не закончила фразу. Не нужно было.

Антон понял.

Теперь — ее очередь.

— Агата, — он подошел к ней, взял за руки, холодные, как лёд. — Послушай меня. Пожалуйста. Форма — это не решение. Это ловушка. Каждый, кто обращался к ней, думал, что контролирует ситуацию. Что знает цену. Что готов заплатить. Но цена всегда больше, чем кажется. Всегда.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь, — он сжал ее руки крепче. — Ты читала мои записи, видела истории. Но ты не видела их лиц. Не слышала их голосов. Я встречался с этими людьми, кто выжил после сделки. Они… они не живут. Они существуют. Ждут, когда придет счёт. Каждый день просыпаются с мыслью: «Сегодня? Завтра?» И когда счёт приходит…

— Они платят, — закончила Агата. — А их дети живут.

— Их дети живут с грузом — с долгом, который не выбирали. С тенью, которая преследует их всю жизнь.

— Но живут.

Антон отпустил ее руки, отступил на шаг.

— Ты уже решила, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— И ничего, что я скажу, не изменит этого.

— Нет.

Они стояли друг напротив друга. Муж и жена. Два человека, которые любили друг друга семнадцать лет, они прошли вместе через то, что разрушило бы любой другой брак.

И сейчас стояли по разные стороны черты.

— Я не могу тебе позволить это сделать, — возразил Антон.

— Ты не можешь мне запретить.

— Агата…

— Это мой сын, — ее голос окреп. — Мой! Я носила его девять месяцев. Я рожала его двенадцать часов. Я кормила его грудью, меняла ему пеленки, не спала ночами, когда у него резались зубы. Я учила его ходить, говорить, читать. Я знаю каждую его родинку, каждый шрам, каждую привычку. Я знаю, что он боится темноты и любит истории про рыцарей. Что он засыпает, только если держать его за руку. Что он называет меня «мамуля», когда думает, что никто не слышит.

Ее голос дрогнул.

— И сейчас он где-то один. В темноте. Без меня.

Антон закрыл глаза.

— Я не могу иначе, — прошептала она. — Не могу сидеть и ждать, пока его… пока с ним…

Она не закончила. Не смогла. Судорожно вдохнула и застыла, глядя на него.

— Агата, — Антон открыл глаза. — Если ты сделаешь это… если обратишься к Форме… я потеряю тебя. Рано или поздно. Цена придет, и я потеряю тебя.

— Возможно.

— И ты готова к этому?

Агата смотрела ему в глаза. Долго. Без слов.

— Ты спрашиваешь, готова ли мать умереть за своего ребенка?

Антон молчал.

— Да, — ответила она просто. — Готова.

Антон не помнил, как оказался на коленях. Что-то резко ухнуло в груди и сорвалось куда-то вниз, в ноги, так, что они просто перестали держать, и он опустился на пол в том месте, где стоял. Посреди комнаты, заваленной его собственными записями. Записями, которые должны были помогать людям. Которые теперь его жена использует, чтобы уничтожить себя.

— Пожалуйста, — его голос жалко сорвался. — Пожалуйста, Агата, не делай этого.

Она смотрела на него сверху вниз. Впервые за их совместную жизнь — она стояла, а он был на коленях.

— Антон…

— Я умоляю тебя, — он не узнавал собственный голос, обнял ее колени и уткнулся в них лбом. — Я никогда ни о чём тебя не просил. За семнадцать лет — ни разу. Но сейчас… сейчас я прошу. Я умоляю тебя. Пожалуйста, не делай этого.