Книга Зима, любовь, экстрим и хаски, страница 90 – Женя Онегина

— Не нужно.

— Я почему-то думала, что ты знаешь…

— Ты была там?

— Ну да, там были все наши.

Чтобы не закричать, я до боли кусаю кулак.

Они ведь знали! Все знали! Мои друзья, мама. Лика и Темка. Знали и ничего мне не сказали!

— Дань? – спрашивает Юлька. – Ты в порядке?

— Полном, – отвечаю я. – А зачем ты мне вообще позвонила, Юль?

— Чтобы ты знал. Мне кажется, так будет честно, – отвечает она.

— Спасибо.

— Обращайся.

— Пока.

— Пока.

Я все еще слушаю короткие гудки в телефоне, когда приходит сообщение. И следом еще одно. Оба от Зайчика. На первом невероятно красивая и юная Ника в скромном свадебном платье улыбается моему отцу на фоне морского вокзала в Сочи. На второй – я целую зареванную Воронцову перед отъездом в больницу.

Зоя

В приемном покое было пусто, холодно и до жути тоскливо. Сидя на низкой скрипучей банкетке, я привалилась спиной к стене и прикрыла глаза. Боль в плече стала настолько привычной, что даже она не могла вывести из сонного оцепенения, которое охватило меня в машине по дороге в город. Святослав уже не лез ко мне с разговорами, наверное, понял, что я ужасно устала, только бросал хмурые взгляды на часы на запястье. Мы приехали около часа назад, и перед нами не было никого, кроме одного не очень трезвого мужчины, которого уже забрали на рентген.

— Зоя? Ты в порядке? – спросил Ремизов.

Я открыла глаза и села ровнее, аккуратно повела плечом, которое тут же откликнулось вспышкой боли.

— Если не шевелиться, то все нормально, – ответила я. – Но лучше не шевелиться. Думаешь, это все-таки вывих?

— Наверняка, – кивнул Святослав.

— А вправлять – это больно?

— Не знаю, – мужчина замялся. – В фильмах больно, но тут же врачи. У них должно быть обезболивающее.

— Должно, – согласилась я. – Даня сказал, что больно.

— А он откуда знает?

— Говорит, выворачивал руку.

— Почему я не удивлен? – рассмеялся Свят и спросил меня уже серьезно: – Что ты будешь говорить врачам?

— В смысле?

— Как получила травму.

— Упала во время гонки.

— Не хочешь рассказать, что случилось?

— Я уже все рассказала. Тот придурошный каюр прижался к нам. Я испугалась.

— Москва сняла свою упряжку с дистанции. Там захромали сразу две собаки, у одной серьезная травма.

— Вологда стартовала последней?

— Да.

— Но какой в этом смысл, Свят? Здесь нет соревнований, просто пробег, марафон.

— Я не знаю, Зоя. Это не гонка, но есть общий призовой фонд. Его поделят между собой все участники. Если только…

— Если только те сами не сойдут с дистанции, – продолжила я. – Но это низко. И он не жалеет собак. Неужели ничего нельзя сделать?

— Посмотрим, как завтра пройдет старт.

Я не успела ответить, потому что из кабинета врача-травматолога выглянул бородатый молодой мужчина в синем хирургическом костюме и позвал:

— Воронцова? Заходим.

И мы пошли.

Выпутываться из комбинезона было больно.

Адски больно. И я выглядела так жалко, что Святослав, плюнув на приличия, раздел меня сам. До спортивного топа. Я изо всех сил старалась отвлечься, пока мужчина возился с моей одеждой, но щеки горели от смущения. И уши тоже.

А плечо выглядело ужасно. Сустав опух и покраснел, к тому же располагался под каким-то странным углом.

Посмотрев рентгеновский снимок, врач уронил скупое:

— Вывих. Будем вправлять.