Книга Тьма. Том 8, страница 144 – Лео Сухов

— Да чего уж там. Выдернули, и хорошо! Нас бы этот грек всё равно размазал… — вздохнул я.

— Это да… Хотя ты щиты свои бодренько плёл вообще-то. Ты же, получается, решил быстроплётом стать? — дядя Женя, как он попросил его называть, вопросительно посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, кивнул. — Ну что ж, мне кажется, в твоём случае отличное решение. Сложно, конечно, но ты, я вижу, упорный.

Мы тут были как бы цельными. Будто смотришь теневым взглядом в реальном мире, но реальность и энергетическая часть — более яркие, что ли… Сложно объяснить, как именно здесь работало восприятие. Почему-то память Андрея подкидывала воспоминания про бредовую книжку о какой-то девочке в зазеркалье.

— А что у тебя с бывшими сослуживцами-то? — спросил я.

— Ну скажем… Они не такие добрые, как я, — улыбнулся дядя Женя, а потом горько усмехнулся. — Безумны они, Федь. Разум только трое сохранили. Я, Толстогубов, он раньше трубопроводной службой ведал, и Ерошкин, библиотекарь. Остальные безумны…

— И двусердые тоже? — понял я.

— Да, они тут самые лютые… Ты даже не представляешь, какой голод мы постоянно испытываем! — вздохнул дядя Женя. — Организмы изменились, подстроились под уровень теньки, какой был во время выброса. А он снижается же мало-помалу… И от этого мы постоянно голодны. Я-то держу себя в руках. А те, кто разум потерял, летят на любой звук и всплеск. Прямо как мотыльки на пламя.

Тёма запрыгнул ко мне на колени. Здесь он был пепельно-серым комком меха, который постоянно перетекал из одной формы в другую.

К слову, я так и не понял, где это «здесь».

— А где мы, кстати? — спросил я. — Что это за место?

— Я так-то тебе и объяснить не смогу, Федь… Я ведь больше практик, чем теоретик. Но твой кот здесь, видишь, себя как дома чувствует. А я его, кстати, видел, когда он сюда нырял. Просто мне наверх ходу нет, но было очень любопытно, что за зверь такой.

— В обычном мире он ныряет в тень и исчезает! — заметил я. — Я это называю «перемещение в тенях».

— Тени… — попробовал слово на вкус дядя Женя, а затем отрицательно пошевелил жгутиками. — Слишком просто для того, где мы находимся… Хождение в тени — это так, одно лишь внешнее проявление. А так-то мы… Да я не знаю даже. Это как будто пространство, но иное, понимаешь? Оно как бы по своим законам живёт. Вот видишь, например, язык туманный?

— Ага…

Я вообще тут много что видел. И длинный туманный язык, протянувшийся в сплошной черноте. И каменистую, ни на что не похожую площадку, на которой мы сидели. И даже знакомую антенну, хотя вообще она должна находиться на поверхности. А именно, на крыше исследовательского комплекса.

— Вот если в этот туманный язык входить в разных местах, то и окажешься, в итоге, в разных местах и даже времени… Если, к примеру, у основания войти, то, смотря откуда зайдёшь, появишься либо у выхода на поверхность, либо в шахте лифта, но время может быть разное. Мне кажется, этот туманный язык, он как бы символизирует всю шахту. Однако есть здесь и такие вот ответвления, как островок, где мы сейчас сидим. Они тоже часть шахты. Но как бы в разных… Да не знаю я, в общем, как объяснить… Тяжело это… Я ведь больше по изменениям материалов работал. А всей этой высоконаучной мутью с изнанкой тени занимался Славосилов.