Книга Тьма. Том 3, страница 115 – Лео Сухов

К сожалению, наука и мораль нередко выступают по разные стороны баррикад. Потому что мораль — это продукт не только культурной стороны общества, но и религиозной. А вера и наука в том же мире Андрея уживались с большим трудом: в основном, из-за атеизма, процветавшего в научных кругах. Впрочем, в этом мире ситуация была ненамного лучше…

Можно сколько угодно рассуждать, что такое «хорошо», а что такое «плохо», но только религия даёт однозначный ответ на вопрос, почему «хорошо» — это «хорошо», а «плохо» — это «плохо». И именно этот ответ позволяет укрепить внутренний моральный стержень.

И, конечно, есть люди, которые без всякой веры могут взрастить в себе твёрдые ориентиры. Вот только одно дело — взращивать в себе моральный стержень, а совсем другое — получить его просто по факту веры и погружения в неё. Среди религиозных людей тех, кто обладал твёрдыми принципами, было, конечно же, больше.

Правда, что получено легко — легко и уйдёт. Память Андрея хранила в себе примеры тех, кто отказался от христианства, обратившись к другим верованиям — и очень быстро потерял и моральные ориентиры, и твёрдые принципы, взамен став творить лютую дичь.

Так или иначе, я и в этом мире к учёным относился настороженно. Слишком легко перейти от принципа «всё на благо науки» к «цель оправдывает любые средства». А последний принцип мне никогда не нравился. И не потому, что я чистоплюй, а потому что он буквально провоцировал ни в чём себе не отказывать.

И ни капельки себя не сдерживать.

Как только фраза про цель и средства прозвучала — считай, всё! Значит, ты сам не знаешь, а уже катишься по дороге из благих намерений прямиком в ад. Причём имея шансы нырнуть в него с головой ещё при жизни.

— Займёмся возможностями Тёмы! — провозгласил Полосков после взаимного представления меня и коллег. — Любезное животное, вы не могли бы нам продемонстрировать, что вы умеете? Э?

Впрочем, тут же побледнел и добавил, замахав руками:

— Нет-нет, я, конечно же, не об убийствах!..

— Муа? — разочарованно мявкнул Тёма, запрыгивая на один из столов.

— Ну… Э-э-э… Давайте посмотрим на ваше перемещение! — придумал Полосков, пока я с любопытством наблюдал за его попытками наладить контакт. — Покажите нам ваше перемещение, пожалуйста… Просто… Э-э-э… Переместитесь!

Тёма пару секунд, не моргая, смотрел на замерших учёных, а затем грациозно спрыгнул со стола и метнулся в тёмный угол между двумя большими аппаратами.

Где и растворился в темноте, чтобы через секунду появиться у нас за спинами: на высоком шкафу, достающем почти до потолка, отчего туда не попадал свет.

— Мауа? — поинтересовался Тёма, с полным превосходства видом вылизывая лапу.

— О-о-о-о-о! — восхищённо выдал профессор, непроизвольно дёргая себя за воротник белого халата.

— Ого-о-о-о! — протянул его заместитель, глядя на Тёму взглядом, полным обожания.

— А как это он? — заинтересовалась Лада, обернувшись ко мне.

— Да если бы я знал… Но я не знаю. Просто перемещается, и всё, — я развёл руками.

— И прямо вот мгновенно, да? А какая дальность? — уточнил Борис.

— И есть ли задержки? — с горящими глазами подхватил Увальнев.

— Когда я попросил его прийти к вам, он задержался на несколько секунд. Значит, перемещение в пределах города занимает какое-то время. К тому же, насколько я понял, есть ограничение в расстоянии, особенно на новых для него территориях… — добавил я, вспомнив слова Ивана Ивановича.