Книга Кожевник из Долины Ветров, страница 44 – Артём Град

Второй удар пришелся вскользь, содрав слой краски и оставив глубокую борозду. Сапожок в моих руках теперь выглядел так, будто его терзала стая голодных крыс. По изгибу голенища медленно сползала слеза, оставляя мокрый бликующий след.

Шило со звоном выпало из моих пальцев на пол.

Это было поражение. Самое позорное в моей жизни. Я сидел, ссутулившись над верстаком, и смотрел стеклянным взглядом на испорченную детскую вещь. В этот момент пришло окончательное, ледяное принятие: её нет. Моего мира нет. И я сейчас — не великий кутюрье, а сломленный человек в чужом теле, который даже не может ровно проткнуть кусок кожи.

Тишина мастерской давила на уши. Я прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как под пальцами пульсируют черные нити «стигматов». Я был одинок. Абсолютно, космически одинок в этой солнечной глуши. И эти истерзанные сапожки были лучшей иллюстрацией того, что представляла собой моя душа.

— Приговор, — прошептал я в пустоту. — Это мой чертов приговор.

Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда я собирался швырнуть испорченный сапожок в стену. Остановило только понимание, что стена не виновата, а сапог — единственный в своем роде.

— Тео? Ты там живой? — голос Марты просочился сквозь щели старого полотна. Она не дожидалась ответа: дверь скрипнула, и в мастерскую вплыл аромат свежеиспеченного хлеба и топленого молока. — Ох, и темень развел. Глаза же испортишь, дурачок. — Она поставила тяжелую корзину на край скамьи и замерла, заметив мой вид. Я не успел спрятать руки, не успел стереть с лица то выражение пустой обреченности, которое, должно быть, выглядело дико. Марта медленно подошла ближе, её взгляд упал на изуродованную детскую обувь в моих руках.

— Испортил? — тихо спросила она, не осуждающе, а скорее с какой-то материнской печалью.

— Испортил, — мой голос прозвучал чужой и хрипло. — Промахнулся. Руки… не слушаются, Марта.

Она вздохнула, присаживаясь на край табурета. Её руки, натруженные и узловатые, привычно легли на колени.

— Это от сердца идет, Тео. Ты за работу берешься, а мысли твои — на погосте, подле батюшки. Нельзя так. Кожа — она же живая была, она чувствует, когда у мастера душа не на месте. Ты её не шьешь, ты её мучаешь.

Я промолчал. Пускай думает, что дело в Александре. Так проще. Я положил сапожок на верстак и вытер ладони о грязный фартук. Пришло время возвращать себе контроль, хотя бы через бытовые вопросы.

— Марта, мне нужны материалы. То, что здесь есть… — я обвел рукой склад старых обрезков и чаны с ворванью. — Это мусор. Мне нужна качественная кожа. Телячья, тонкой выделки, желательно из Ривенхолла. Козлина, замша, сыромятина, чепрак… И реактивы. Уксусная эссенция, квасцы, масла… Нам нужно наладить поставки.

Марта смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Ты что ж, всю казну Охотника на шкурки спустить решил? Да на те деньги, что в кошеле, можно корову купить! А то и две! Куда нам столько кожи-то? Кто здесь её носить будет?

— Здесь — никто, — я отрезал жестко. — Но мы не будем вечно шить для этой деревни. Если я хочу, чтобы о Мастере Эйре узнали за пределами этой пади, мне нужен материал, который не стыдно в руки взять. Золото — это инструмент, Марта. Такой же, как нож или шило. И я собираюсь его использовать.

Я замолчал, подбирая слова для самого важного. Сапожки Лины наглядно показали: с местным инструментом я — калека. Мне нужно было вернуть себе ту ювелирную точность, которая когда-то была моим вторым «я».