Книга Кожевник из Долины Ветров, страница 25 – Артём Град

Я вернулся в мастерскую и сел в старое кресло отца у камина. В густеющих, синих сумерках Броня Пегаса на стене казалась живым, затаившимся существом. Наконец-то у меня было время подумать…

Глядя на то, как последние угли в очаге становятся пеплом, всплыл резонный вопрос, который откладывался уже давно: А зачем я вообще здесь, в этой дыре? Почему не ушел сразу в город, очнувшись после хмельного угара? К месту я не привязан, да и, как оказалось, сирота. Ответить самому себе было не сложно: Очевидно, что в первый же день я бы просто сдох где-нибудь в лесу, облевавшись под себя, без еды, воды и денег. Тело Тео было настолько изношено алкоголем и апатией, что марш-бросок до города стал бы для него смертным приговором.

Ну, допустим, совершил бы я чудо и добрался до центра. Что дальше? Пошить платье светским дамам? Я посмотрел на свои трясущиеся руки. Кто возьмет пропойцу даже в подмастерья? Кто доверит ноунейму с перегаром хотя бы клочок дорогущей ткани? В столице таких «гениев» у каждого черного входа в таверну по десятку. Здесь же, в Ольховой Пади, у меня есть мастерская. Свои стены, свой верстак, свои инструменты. Это мой личный, крохотный, шанс получить репутацию. А в нашем деле репутация необходима как воздух. Без неё ты просто портной.

Ольховая Падь стала моим чистым листом. Моим инкубатором. И я не покину его, пока не выжму из этого места всё, что поможет мне триумфально войти в большой мир, в котором я пока никто. Здесь же, в этой забытой богами глуши, каждый мой шаг, каждый стежок имел значение. Да и к истории Тео я как-то привязался.

Усталость навалилась внезапно, свинцовым, непреодолимым грузом. Я не заметил, как задремал, слушая, как старый дом вздыхает, скрипит половицами и остывает после невыносимо жаркого дня.

…Проснулся я мгновенно. Словно от удара током. Это было странное чувство, будто кто-то провел ледяным, костлявым пальцем по моему позвоночнику. Я не шевелился, не открывал глаз, оставаясь в глубокой, вязкой тени кресла.

Сначала я услышал скрип. Осторожный, едва различимый звук поднимающейся рамы окна в кухонной пристройке. Потом — мягкий, едва слышный шлепок босых ног о рассохшиеся доски пола. Один. Второй. Третий. Их было двое. Или трое. Я чувствовал их присутствие по тонкому движению воздуха и специфическому запаху. Запах дешевого, вонючего табака, немытых тел и липкого, животного страха.

— Тсс… — раздался едва слышный шепот. — Глянь на стену. Вон она. Синяя штука. Папаша клялся, она целого состояния стоит, если в город свезти. Кожа какого-то зверя древнего.

— А он где? — отозвался второй. Голос его дрожал так сильно, что я отчетливо слышал, как постукивают его зубы.

— Спит в кресле, пьянь, — первый хохотнул совсем тихо, по-крысиному. — В дрова небось, праздновал победу свою. Глянь на него, даже не дышит, мразь. Снимай её со стены аккуратно, главное — не разбудить скотину раньше времени.

Я чувствовал, как они крадутся мимо меня, стараясь не задевать верстак. Тени скользили вдоль обшарпанных стен, направляясь к главной ценности этого дома — Броне Пегаса. Я медленно, дюйм за дюймом, начал сжимать пальцами рукоять сапожного ножа, который предусмотрительно оставил на подлокотнике кресла перед сном. Сталь была холодной, тяжелой и обнадеживающей.