Книга Рассказы, страница 81 – Поппи З. Брайт

Мои сомнения в собственной подлинности достигли предела поздно вечером в одну из суббот, когда рядом со мной материализовалась девушка по имени Эбби Пуллман. Гибкая, ослепительно красивая своей тёмной красотой и порочная до мозга костей, Эбби Пуллман приехала из Нью-Йорка и существовала в ореоле частных школ, семейных трастовых фондов и не афишируемых каникул в реабилитационных клиниках, где вместо обычных поваров держали шеф-поваров. Эбби приблизила ко мне свой ротик в форме сердечка и прошептала на ухо:

— Милая, у тебя случайно нет номера пейджера того сексуального зверёныша, которого ты вчера видела со мной?

На следующий день я собрала своё барахло и убралась оттуда. Уж извините.

«Все трое увидели на алтаре маленького ребёнка, и, когда священник начал преломлять Гостию, им показалось, будто с Небес сошёл ангел, ножом рассёк ребёнка надвое и собрал его кровь в чашу. А когда священник разделил Гостию на несколько частей, чтобы причастить народ, они увидели, что ангел тоже делит ребёнка на множество маленьких частей. И когда в конце мессы отшельник подошёл принять причастие, ему показалось, что ему одному дали кусок окровавленной плоти этого ребёнка. Увидев это, он исполнился такого ужаса, что вскричал: „Господи мой, теперь я истинно верую, что хлеб, освящаемый на алтаре, есть Твоё святое тело, а содержимое чаши, то есть вино, — Твоя кровь…“»

Верующие, особенно в прежние века, смутно постигали жертву Бога как чудо отвратительного величия и вполне сознавали, что под видом Гостии в их желудки нисходит окровавленный кусок божественной плоти… Ребёнок, закланный ангелом, его плоть, рассечённая на мелкие окровавленные кусочки… всё это отражает глубочайшее влечение-отвращение перед тайной жертвоприношения…

— Пьеро Кампорези, «Освящённая Гостия: дивный избыток»

Есть города и мгновения истории, которые сами отдаются воображающему взору. Нью-Йорк; Калькутта; Лос-Анджелес; Шанхай до японского вторжения; Сараево 1914 года, где юноша по имени Гаврило Принцип убил эрцгерцога Фердинанда и графиню Софию; Новый Орлеан 1918 года, где убийца, называвший себя Человеком с топором, сообщил читателям Times-Picayune, что он «невидим, подобно эфиру, окружающему вашу землю»; Лондон 1967 года, где в доме на террасе в Ислингтоне неудавшийся актёр Кеннет Холливелл покончил с собой, убив перед этим своего любовника, драматурга Джо Ортона; Милуоки Джеффри Дамера в 1993-м, блестящий множеством слизистых улиточных следов его одержимого продвижения; любое место и любое время, вознесённые над прочими одним отличившим их актом насилия. Или любой город — как Амстердам, — готовый принять подобный акт благодаря своей терпимости к тому, что в других местах осуждают как отклонение.

Какое-то время я работала в Бока-Ратоне: надевала гарнитуру, набирала номера по всей стране и говорила: «Здравствуйте, мистер такой-то. Надеюсь, я не застала вас в неудобное время. Вы были отобраны для участия в общенациональном опросе, который займёт всего несколько минут. Ответив на несколько простых вопросов, вы получите право принять участие в розыгрыше нашего Главного приза». Я жила в треугольном домике в Аспене с лыжным инструктором, которому каждое утро приходилось втягивать носом по полграмма, просто чтобы встать с постели. Я перевелась в Барнард, а один зажатый тип из соседней квартиры платил мне по сто долларов за каждое первое издание Харлана Эллисона, которое я могла стащить из библиотеки Колумбийского университета.