Книга Рассказы, страница 52 – Поппи З. Брайт

Он включил Джуно и потыкал в клавиши. Мелодия получилась красивой, но в ней не было кристаллического водопада звуков, глубоководного течения волшебной пыли. И всё-таки на синтезаторе он играл лучше, чем на гитаре.

Он пересёк комнату и сел на пол к ножке кровати, опираясь лбом на угол сконструированного им длинного деревянного ящика. Край стеклянной поверхности впивался в бровь.

Эндрю больше не нужно было заботиться о том, чтобы дышать неглубоко, — он делал это неосознанно. Он не обладал знаниями женщины, живущей внизу. Запах в комнате был очень тяжёлым, очень влажным. Со временем это пройдёт. Люциан снова будет чистым; по крайней мере, он может достигнуть начальной степени очищения. Эндрю подумал о палочках слоновой кости, о сухой ароматизированной шелухе.

Он поднял голову и заглянул в ящик.

Перевод: Элина Булгакова

Дру часами сидел за столом, сгорбив костлявые плечи, даже не пытаясь убрать с лица по-детски белокурые волосы, и смотрел так долго, что, моргнув, всё ещё видел перед глазами вертушку. Когда он закрывал глаза, её яркий призрак плыл в исколотой булавочными точками фосфоресцирующей темноте под веками. Когда открывал — вертушка снова была перед ним, насмешливо плотная и неподвижная: игла, воткнутая в пробку, сложенный треугольник бумаги, удерживающийся на самом её острие.

Он щурился на неё, смотрел не мигая, представлял, как листок начинает вращаться, — именно так, как велел автор книги о психической силе. Он заставлял её повернуться. Он дул на неё, чтобы увидеть, как она выглядит в движении, а потом пытался удержать это вращение силой мысли. Он поклялся, что больше не сомкнёт глаз, пока бумага не начнёт поворачиваться. Он коснулся её кончиком пальца и заставил её вращаться, толкал её разумом, навязывал ей свою волю.

Она оставалась неподвижной: бледно-коричневый, помятый клочок бумаги, балансирующий на острие ржавой иглы. Она повернётся. Повернётся. Она должна повернуться. Он знал: если только ему удастся заставить эту вертушку вращаться, он сможет собрать воедино каждую крупицу силы, прячущуюся в каждом уголке его мозга. Он давил на неё мыслью. Он не закроет глаза. Веки были распахнуты до боли. Глаза пересохли и горели. Если он моргнёт сейчас, веки царапнут по глазам.

Вертушка поплыла и начала растворяться, блекнуть в поле света, которое наползало с краёв зрения. Листок бумаги стоял совершенно неподвижно: ни дыхание, ни сквозняк не тревожили его. Он никогда не повернётся.

С отвращением Дру зажмурился и отвернул голову. Игла выстрелила из пробки, скользнула мимо его лица, едва не попав в глаз, и так глубоко распорола щёку, что потом пришлось наложить три шва. Яркие, живые капли крови забрызгали вертушку и впитались в опрокинутую пробку.

Тогда Дру было пятнадцать. После этого он понял: весь мир принадлежит ему.

Ниневия. Он меряет шагами россыпь надгробий — единственное бледное пятно в чёрной ночи. Теперь Ниневия всегда одевается в белое: белый шёлковый жакет, белые туфли на мягкой белой подошве; волосы, почти серебристо-белокурые, падают вдоль его бледных, бледных щёк и лба, словно крылья света.

Он движется по кладбищу. Хрупкий серп луны источает холодный свет, резкий, флуоресцентный, и в этом свете Ниневия почти исчезает. Он не может жить в жёстком свете. Резкий свет — это электрическая белизна потолков в моргах.