Книга Рассказы, страница 198 – Поппи З. Брайт

Роуз Леблан.

Он так мало о ней знал — не был уверен даже, настоящее ли это имя; симметрия слогов казалась слишком совершенной. И всё же он не мог представить имени, которое подходило бы ей лучше. К тому же именно оно стояло в её луизианских водительских правах рядом с крошечной фотографией: растрёпанные волосы и яростные глаза, ненавидевшие камеру. Роуз Леблан, Новый Орлеан.

Они познакомились в Нэшвилле — двое молодых художников, стремительно набиравших известность, приглашённых выставить работы на музейной экспозиции. Жена Энтони с ним не поехала: его карьера её не интересовала. Он стоял на каком-то коктейльном приёме и налегал на бесплатный херес, когда вдруг появилась Роуз — окутанная чёрным кружевом и шёлком, с волосами, клубившимися вокруг головы диким фиолетовым облаком, и бокалом Magie Noir в изящной руке, затянутой перчаткой. Увидев её картины, Энтони понял, что должен переспать с этой женщиной.

Казалось, картины Роуз готовы сползти с холста и обвить запястья усиками — почти невыносимо прекрасные и болезненно-мрачные. Психоделические размывы цвета сплетались в сложные, похожие на мандалы узоры и будто роились на стене. Чёрно-зелёные болотные пейзажи были настолько пышными и живыми, что стволы склонённых деревьев начинали казаться костями, а свисающая листва и тени — тонкой сетью внутренностей, натянутой плоти и длинных, петляющих вен. Её картины блестели и бурлили. Словно она подмешивала ртуть в темперу, ЛСД — в акварель.

Они заставляли Энтони думать о творении и разрушении, о сексе и вуду, о разбитых черепах на освещённых свечами алтарях, о глазницах, пылающих мёртвым чёрным светом. О тысячах историй о привидениях, которыми наверняка пропитан каждый уголок её родного Французского квартала, о тысячах смертей и мучений, ежедневно причиняемых там. И о пропитанных влагой, декадентских наслаждениях.

Смотреть на работы Роуз — даже на поляроиды новых картин, которые она иногда присылала ему между встречами, — было всё равно что находиться с ней в гостиничном номере, чувствовать, как её язык ласкает его, как ноги туго обхватывают его бёдра, впуская глубоко в себя. Иногда Энтони испытывал глупую, зудящую ревность к другим людям, которым доводилось видеть её картины, и гадал, занимаются ли её картины с ними любовью точно так же.

Но эти люди не прижимали Роуз к себе, пока она смеялась и плакала от наслаждения. Не кусали её за горло и не лизали соски, не разводили её бёдра и не пили нектар её пизды под радугой рождественских огней, в тридцати этажах над городом. Не пили с ней Magie Noir.

По крайней мере, Энтони надеялся, что не пили.

Он подошёл к кровати. Складки и волны белой простыни вобрали в себя все цвета комнаты; они растекались акварельными разводами по холмам и впадинам тела Роуз. Уголок простыни лежал поперёк её лица и шевелился с каждым вдохом. Энтони взялся за ткань и осторожно отвёл её в сторону.

Безупречная кожа — бледнее его собственной, бледная даже на фоне белой простыни. Рот саднил после уже проведённых вместе дней — после поцелуев и шершавого, как наждак, трения щетины Энтони, ведь он редко покидал постель надолго, чтобы побриться, — и казался слишком тёмным на светлом лице, словно переспелая слива. Ресницы размазались по щекам двумя угольными полосами. Волосы странного фиолетово-чёрного цвета, цвета синяка, были начёсаны и спутаны вокруг головы; сзади в нескольких местах они уже начали сбиваться в дреды. Мягкий кустик волос между её бёдер был того же необычного оттенка; смоченный его слюной или спермой, он блестел почти фиолетовым.