Книга Рассказы, страница 162 – Поппи З. Брайт

И всё же этот сон был лучше историй, которые я так часто сочинял о людях с настенных росписей. Он не убил эту женщину, как неизбежно сделал бы я. Напротив, несколькими точными штрихами он заставил меня представить всю её жизнь. Я начал задумываться: а вдруг его мать права? Возможно, он и правда был исключительным ребёнком; возможно, он вырос бы и написал великую книгу о Новом Орлеане.

Был исключительным ребёнком. Написал бы великую книгу. Сидя рядом с ним и наблюдая, как он потягивает пиво из высокого стакана, я с трудом помнил, что ничего этого он никогда не сделает.

— Ты прав, — сказал я ему. — Это и есть сердце Нового Орлеана. Одно из сердец Нового Орлеана, во всяком случае.

— Всё записано, — сказал он, коснувшись тыльной стороны моей ладони. — Сохраните это для меня, ладно?

Внезапно я проснулся в одинокой постели; свернувшиеся у моих ног кошки скорее раздражали, чем утешали. Во рту ещё держался слабый привкус бурбона… ну разумеется: две порции в баре и ещё одна перед сном. Комнату уже заполнял бледный свет рассвета. Понимая, что больше не усну, я встал варить кофе. Сеймур всегда приносил мне кофе в постель, приготовленный именно так, как я люблю, а у меня самого никогда не получалось добиться нужного вкуса. Каждое утро, насыпая молотый кофе в фильтр, я словно слышал, как Сара Вон поёт: «Когда-то ты сказал мне: я проснусь с солнцем и закажу апельсиновый сок на одного»^[15]. Как верно, Сара, зато ты умела петь, как виолончель самого Господа. А что оставалось мне, кроме как резать холодную плоть, чтобы предложить живым холодное утешение?

Не желая ни с кем разговаривать, я собирался приехать точно к началу мессы, но, когда вошёл в похоронное бюро на авеню Элизиан-Филдс, прощание ещё продолжалось. На похоронах маленьких детей обычно бывает немного народу: сами дети ещё не успели обзавестись широким кругом знакомых, а друзья родителей, у которых чаще всего есть собственные дети, не любят сталкиваться лицом к лицу с мимолётностью этих юных жизней. Но вестибюль и зал прощания были битком набиты людьми. На столике сбоку лежала стопка молитвенных карточек святого Иосифа, и я решил, что Стаббсы католики; возможно, у них просто необычайно многочисленная родня.

Я подошёл к гробу. По крайней мере, его не нарядили в костюм — мало что выглядит более жалко и жутко, чем мёртвый ребёнок в крошечном костюмчике и галстуке. На Мэттью была обычная детская одежда: синяя рубашка и жёлтый комбинезон с вышитым на нагрудном кармане Коржиком. Белые чётки обвивали пальцы маленькой руки. Лицо выглядело гораздо хуже, чем во время вскрытия: щёки были неестественно розовыми от избытка бальзамирующей жидкости в артериях, губы туго зашиты, а длинные ресницы торчали из распухшей плоти, как у высушенной человеческой головы.

Когда я отвернулся, мне почудилось, будто у самого уха тихо произнёс насмешливый голос:

— Почему самые нежные цветы вянут и опадают со стебля?

Но рядом никого не было.

Месса была ужасна: писклявая органная музыка и банальности о том, что Божья воля служит нам во благо, даже когда мы не способны её понять. Я гадал, какую пользу Генри и Леонетта Стаббс должны были извлечь из смерти своего маленького сына. Скорбящих заставляли, казалось, сотни раз вставать и снова садиться, а поскольку я вырос не в католической семье, то неизменно запаздывал на один такт. На несколько рядов впереди красивый молодой мужчина, похоже, испытывал те же трудности. Его лицо казалось знакомым, и в конце концов я узнал в нём молодого шеф-повара, несколько лет назад получившего премию Джеймса Бирда. Стыдно признаться, но остаток мессы я развлекал себя воспоминаниями о его свежих сардинах в кисло-сладком соусе с ликёром «Гальяно».