Книга Рассказы, страница 160 – Поппи З. Брайт

— Миссис Стаббс, едва ли я…

Она продолжила, словно я ничего не сказал:

— Мой сын был исключительным ребёнком. Уверена, вы могли это заметить даже… в его состоянии. Несомненно, между обычными людьми и гениями существуют биологические различия.

Разумеется, я тут же вспомнил о странных узорах, замеченных мною в ткани сердца мальчика, но промолчал, не желая ни подпитывать, ни разрушать заблуждения, на которых она, возможно, держалась.

— Его воспитательница в детском саду говорила, что он одарённый. Обычными тестами его коэффициент интеллекта даже невозможно было измерить.

— Миссис Стаббс…

— О, я знаю, что вы собираетесь сказать. Или сказали бы, если бы не были так вежливы. Ему было всего пять. Слишком рано судить о подобных вещах. Именно это говорил его отец: «Ты чё такое говоришь, Леонетта? Он же совсем малой. Никакой он не Эйнштейн».

Меня поразила горечь, прозвучавшая в её голосе при упоминании мужа, а ещё то, как ловко она передразнила его простонародный выговор.

— Но он был гением. Не Эйнштейном — его дар был вовсе не в математике, не в науке и не во всей этой чепухе.

Одним взмахом руки в белой перчатке она отмела целые области научного знания.

— Мой сын когда-нибудь написал бы великую книгу. Я знаю, потому что он сам мне сказал.

— Он вам сказал?..

— Разумеется, он уже умел читать. Писать ещё не умел — по-настоящему, — но мог диктовать. Он рассказывал маленькие истории, а я их записывала. Однажды мы скрепили их все степлером, получилось что-то вроде книги, и он сказал мне: «Мама, когда-нибудь я напишу настоящую книгу». «Правда? — спросила я. — И о чём ты будешь писать?» «О подлинном сердце Нового Орлеана», — ответил он.

Должно быть, скепсис отразился у меня на лице, потому что Леонетта сказала:

— Я знаю, как это звучит, доктор. Не похоже на слова пятилетнего ребёнка. Но он именно так и сказал. Мой сын и правда был исключительным.

Она устремила на меня широко распахнутые васильково-синие глаза. Я сочувствовал её утрате, но до сих пор считал Леонетту грубой и высокомерной женщиной. Она пришла сюда за отпущением грехов — или хотя бы затем, чтобы оправдать беспечность, стоившую жизни её сыну. Она унизила скорбящего мужа у меня на глазах. Но, заглянув ей в глаза, я увидел уязвимость, которую она вовсе не собиралась обнаруживать, и ощутил в ней опасно много родственного себе. Мне почудилась в этих глазах вселенская тщетность жизни — та самая тщетность, которую мы вечно пытаемся отрицать, потому что, признав её, лишились бы всяких причин жить дальше. Рискуешь собственной душой, вырывая человека из лап смерти, — а два года спустя он умирает от рака в сорок лет. Позволяешь любимому человеку увидеть в тебе то, чего не знает больше никто, — а он поворачивается спиной и уходит. Вкладываешь всю свою любовь и надежду в прекрасного маленького мальчика — а он тонет в нескольких дюймах воды. Я видел страшные вещи в глазах Леонетты Стаббс, но не мог отвести взгляда.

— Доктор, — сказала она, — эта книга никогда не будет написана. Но я благодарна вам за то, что вы позаботились о Мэттью. Вы не могли бы сделать для него ещё кое-что? Прийти на его похороны?

В тот миг я мало в чём сумел бы ей отказать. Она назвала похоронное бюро и время мессы на следующий день, а я, провожая её к выходу, гадал, что за сила природы только что смела меня с пути.