Книга Дневник с признанием в убийстве, страница 134 – Людмила Мартова

Ей было страшно, но она старалась, чтобы голос не дрожал.

— Когда ты отправилась на поиски своего отца, Алина позвонила мне, чтобы сказать, что нам нужно поговорить. Она сказала «Обсудим „Концерт”», и я сразу все понял. Я сказал, что сейчас же приеду, но она ответила, что вечером к ней придет Шурик, оказавшийся более честным другом, чем я. Разумеется, я не мог ждать и поехал на Васильевский. Я видел, как приезжал эксперт. Я сразу его узнал, потому что видел в адвокатской конторе, когда он приходил к Павлу. Потом приперлась эта дура Клара. Потом приехал Новицкий. Я сначала хотел покончить с ними обоими разом, но побоялся, что не сдюжу. Поэтому я стоял и мерз, ожидая, пока Шурик уйдет.

— Викентий Аполлинарьевич, зачем вы их убили? — тихо спросила Маша. — Ну, узнала бабушка, что вы украли «Концерт» и убили Антона, и что? Срок давности за это преступление давно истек. Максимум, что вам угрожало, это публичное осуждение. Бабушка отказала бы вам от дома. И все.

— Нет, так просто она бы не успокоилась, старая сука, — проскрипел Гуров. — Когда я пришел к ней той ночью, она спокойно высказала мне, что все знает. И я понял, что она не остановится. Она ненавидела меня не из-за картины, не из-за Антона, а из-за того, что по моей вине потеряла сына.

— Ну и что?! — закричала Маша. — Ну, помирилась бы она с папой. Ну, поняли бы они, что напрасно подозревали друг друга. Чем это угрожало вам? Помимо презрения.

— Дура малолетняя. Ты ничего не понимаешь. — Голос Гурова сорвался на фальцет. — Все дело в «Концерте». Я не мог позволить, чтобы вы все — Алина, ты, твой папаша — заставили меня его вернуть. Я заболел этим полотном, как только впервые его увидел. Паша, старый друг, удачливая и хитрая сволочь, которая всегда была на шаг впереди меня, похвастался, что купил подлинник Вермеера, украденный из американского музея. Его, юриста, вообще не смущало, что картина краденая! Он так кичился этим приобретением, что показал его мне. А я увидел картину и пропал. Я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что этот шедевр должен принадлежать мне. Я рассказал об этом Любе. Моей Любушке. Единственной женщине, которая мне когда-либо была нужна. Это она придумала после Пашиной смерти, чтобы я подкатил шары к его вдове, втерся в дом и подменил полотно.

— Ваша гражданская жена согласилась на то, чтобы вы стали любовником моей бабушки? — Маша ушам своим не верила.

Галина Ивановна по-прежнему сидела тихо-тихо, лицо ее было бледно как мел. А еще с того края стола, на котором она сидела, слышалось какое-то слабое шуршание. Такое тихое, что Маша ни за что бы его не услышала, если бы ее органы чувств не обострились сейчас до предела. Она перевела взгляд. На магнитофоне Антона Бакалова были нажаты две кнопки. «Пуск» и «Запись». Это шуршала пленка, фиксирующая все, что говорил сейчас в запале ненависти Гуров. Молодец Галина Ивановна, догадалась включить магнитофон. Маша вот не догадалась.

— Люба хотела красиво жить. Она мечтала уехать за границу.

— Но вы же так никуда и не уехали.

— Я не смог продать «Концерт». И потому, что это оказалось чертовски трудно сделать. Сначала мы решили выждать десять лет, пока не утихнет шумиха. Потом оказалось, что картина до сих пор в базе Интерпола и несколько посредников отказались искать покупателей. Да я и не настаивал. Я не мог отказаться от обладания «Концертом». Не мог. Я не мог повесить ее открыто в своем доме, но мог часами вглядываться в изображение.