Книга Волчьей тропой, страница 40 – Александр Тамоников

Лугович, Митя Бакин и Майя залегли в ельнике на опушке. Они почти не шевелились, только изредка стряхивали с себя бесцеремонных муравьев и другую живность, которой кишела лесная трава. Их дело вместе с Ордынцевым, сидевшим сейчас в густой кроне березы, было ждать, слушать, прикрывать и, если что, уходить в чащу, уводя за собой погоню. За это время, пока не стемнело, из этой части городка проехало всего несколько машин и подвод, запряженных лошадьми. Немцев не было видно, польская полиция тоже не появлялась. От леса не было видно даже охраны складов. То, что к ним никто не приезжал на смену, означало, что охрана выставляется на сутки и смена будет только утром.

А впереди, в ста метрах от складов, на самой окраине городка возле сгоревшего в 1939 году пожарного депо стояла старая каланча. От огня она не пострадала, боевых действий здесь не было. Так что коричневая прочная башня не получила пробоин от пуль, снарядов или осколков. Лишь от времени прогнили некоторые ступени и доски пола наверху.

Это не помешало Завалкаеву и Отто забраться на самый верх и, лежа на животе, наблюдать за складами, которые охраняла польская полиция. Командир лично пошел вместе с немецким антифашистом потому, что оба были одеты в немецкую форму. К тому же Завалкаев неплохо владел немецким языком, так что, если они попадутся полякам, будет несложно усмирить их пыл и взять на испуг. Даже если появятся немцы и заинтересуются странным солдатом и унтером, все равно остается шанс выпутаться.

Склады находились на выгоне, за городской бойней, — три длинных амбара из некрашеного теса, крытые ржавым железом. Вдоль них тянулся забор из колючей проволоки, кое-где уже провисшей. Внутри, как рассказывал Отто, бывавший здесь летом 1941-го, штабелями лежало то, что когда-то было частью жизни: детские ботинки, женские пальто на вате, теплые платки, валенки — все, что захватчики отобрали у еврейского населения, согнанного в гетто, и у поляков из окрестных деревень, «принудительно эвакуированных», как гласил аккуратный канцелярский язык комендатуры.

Охраняли добро поляки из так называемой синей полиции генерал-губернаторства. Грязно-синие мундиры, унылые лица — люди, которым чужая война давно опротивела, но надо было как-то жить.

Оперативники уже довольно долго наблюдали за охраной и складами. Ночью придется вернуться к своим в лес и договориться о совместных действиях. А пока только лежать, смотреть и запоминать.

— Плохо несут службу, — сказал Завалкаев негромко. — Ты гляди, Отто. Вон тот, у будки, уже второй раз прикуривает. Пока смолит, он ничего не видит.

Клицш молча кивнул. Он заметил больше: смена караула происходит ровно через два часа, но приходят не все. Два поста всегда пустуют. Может, их выставят ночью? Кто-то бегает в городок — за сигаретами, за крепким польским самогоном, бимбером, — а кто-то, видимо, отсыпается в бараке за дальним углом. Часовых на двух вышках нет. Судя по всему, эти вышки находятся в таком плачевном состоянии, что на них опасно подниматься. Два поляка с южной стороны совершали обход, а потом присели покурить. Один курит задумчиво, а второй, чуть выше, с обвисшими рыжими усами, вообще, кажется, задремал, уткнув подбородок в воротник.

Перед самыми сумерками началось главное. К складам подкатил грузовичок с брезентовым верхом. За рулем сидел поляк в гражданском, рядом — двое полицейских с немецкими МР-40, висящими на ремнях через плечо. Из кузова выпрыгнул низенький юркий человек в фетровой шляпе — сразу видно, делец. Завалкаев для себя почему-то определил его как скупщика краденого. Было в нем что-то такое… криминальное.