Книга Волчьей тропой, страница 37 – Александр Тамоников

Митя сплюнул в воду и полез по металлу.

Ржавые края впивались в ладони. Местами конструкция была нарушена и еле держалась. Но Митя чувствовал опасность интуитивно и, меняя направление движения, перестраховывался, не наваливаясь сразу всем телом на опасный участок. Несколько раз он останавливался и смотрел вниз на воду и берега. Ветер и мешал, и помогал одновременно. Иногда оперативники соскальзывали, и над рекой слышался глухой стук сапога о металл, скрип ржавой железки. Но до берега эти звуки не доходили.

Вот и верхняя часть мостовой опоры. Пальцы стали шарить по выщербленному бетону. Есть удобная выемка, теперь надо поставить ногу… Готово! Вторая рука — и подтянуться… Бакин через несколько минут оказался наверху и привязал свой конец веревки к стальному пруту.

— Давай, сержант! Принимаю.

Вещмешок с рацией медленно пошел наверх. Опаснее всего было дать ветру раскачать груз и ударить его о металл или бетон. Еще несколько секунд, и рация была в его руках. Довольно улыбаясь, Митя вытер рукавом пот со лба. «А все-таки я молодец!»

Майя кивнула — полковник разрешил ей идти. Небольшого роста, гибкая, она стала быстро перебираться по разорванным мостовым конструкциям. Этот путь поначалу казался легким. Но на середине пролета, там, где конструкция висела над самым глубоким местом, она наступила на железный элемент, который держался на единственной заклепке. Тот качнулся, мерзко, с присвистом, заскрипел. Майя на секунду замерла, глядя вниз, в маслянистую черную воду. Ветер донес запах тины и ила — запах дна, куда так легко уйти с грузом оружия и амуниции. Она коротко вздохнула и сделала шаг — не назад, а вперед, переступая на соседнюю балку в тот самый миг, когда предательский элемент с тихим всплеском упал в реку.

Завалкаев шел последним и потому видел все: как качаются под товарищами балки, как от вибрации срываются вниз мелкие обломки, как где-то совсем рядом, в пяти метрах, поддерживающая ферма медленно отползает от опоры, увеличивая трещину с каждым новым движением человека. Ничего изменить уже нельзя, и этот путь надо закончить. Как всегда: вперед, только вперед!

Они перебирались почти два часа. Два часа непрерывного, выматывающего до ломоты в суставах напряжения. Два часа, за которые никто не проронил ни слова — только сбивчивое дыхание да иногда приглушенный мат сквозь стиснутые зубы. Два часа, за которые с них сошло семь потов, а руки были ободраны в кровь от острых кромок рваного металла. И когда командир последним из отряда оттолкнулся от крайней балки и рухнул в песок на другом берегу, никто не крикнул «ура». Просто не было сил, не было слов.

Они лежали и приходили в себя. Вразброс, как мешки, сброшенные с телеги. Кто на спине, кто ничком, уткнувшись лицом в прохладный речной песок. Песок был мелкий, прилипал к мокрым сапогам, к комбинезонам, пропотевшим насквозь, забивался в раны, но никто не отряхивался. Влажная земля пахла весной, прошлогодней листвой и свободой.

Отто лежал на животе и мелко трясся — огромное тело сотрясала нервная дрожь, которую он не мог унять. Губы его шевелились, будто в молитве, но звука не было слышно. Бакин скинул рацию и растянулся звездой, глядя в небо, где уже начало светать, — грудь ходила ходуном, как кузнечные меха, каждый выдох вырывался с присвистом. Одинцов привалился спиной к замшелому валуну и закрыл глаза — в тусклом свете начинающегося рассвета его лицо казалось восковым, мертвым, только тонкая струйка крови из рассеченной брови медленно ползла по виску, и он не вытирал ее.