Книга Ледяные волки, страница 85 – Александр Тамоников

— Давай, Медведь, дави! — прохрипел Петров, но ветер отнес слова в сторону.

Иванов, казалось, слышал его мысли. Он вжал ручку газа до упора, до щелчка ограничителя. Двигатель взвыл на предельных оборотах, звук стал визгливым, металлическим. Стрелка тахометра задрожала у красной зоны, замерла на пределе. Снегоход рванул вперед, поднимая снежный хвост высотой в два метра.

Триста пятьдесят. Петров посмотрел на часы, все еще зажатые в левой руке. 08:31:45. Пятнадцать секунд.

Глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие, как кипяток, ударил в трахею. Выдох — пар немедленно замерз на шерстяной маске колючей бахромой, затрудняя дыхание. Он стер ледяную корку краем рукавицы, очистив прорезь для рта. Четыреста метров. До безопасной зоны по расчетам — еще пятьдесят. Они не успеют. Физику не обманешь.

Снегоход мчался по ровному насту, набрав скорость. Ветер свистел в ушах, рвал маскхалат у горла, пробивался под одежду через расстегнутую пуговицу. Холод проникал сквозь все слои: бекеша, ватник, фуфайка, нательное белье из байки. Достигал кожи, мышц, костей. Жар пожара за спиной уже не чувствовался — только эта всепоглощающая, безразличная стужа. Контраст температур отнимал последние силы.

Петров повернул голову, чтобы через завесу снега и выхлопных газов посмотреть на Волкова. Второй снегоход шел в пятидесяти метрах позади, чуть левее, смещаясь от их следа. Волков сидел, согнувшись над рулем, прижимаясь к нему всем телом, сокращая лобовое сопротивление. Казалось, он пытался слиться с машиной, стать ее частью. Правильно. Уменьшить площадь, сохранить тепло, снизить нагрузку на травмированную ногу.

08:31:55. Петров не смотрел на часы, но чувствовал время внутренне. Пять секунд. Четыре. Три. Он прижался к спине Иванова, вжал голову в плечи. Инстинктивно. Как на артиллерийском обстреле подо Ржевом, когда земля поднималась волнами и небо гудело от разрывов. Глубоко вдохнул, задержал дыхание, чтобы не кричать.

— Вниз! — закричал он, но собственный голос пропал в реве мотора, ветра и нарастающего гула в собственных ушах.

Иванов, кажется, понял. Он не стал ложиться на бак — невозможно при управлении, — но пригнулся ниже, закрыв голову поднятой левой рукой в рукавице. Правая осталась на руле.

Ноль.

Сначала ничего не было. Тишина. Даже моторы словно заглохли, ветер стих. Абсолютная акустическая вакуумная пауза, как перед ударом молнии.

Потом — не звук, а ощущение. Глухой, тяжелый удар где-то под землей, глубоко. Не в ушах — в грудной клетке, в зубах, в костях. Удар прошел снизу вверх, от пяток к макушке, встряхнув все внутренности.

Земля — нет, лед — вздрогнула. Снегоход подбросило. Не от взрывной волны в воздухе — та придет позже, — а от того, что поверхность под ним пошла волнами, словно одеяло, когда его встряхивают за два угла. Лед треснул. Белая паутина трещин разбежалась во все стороны от них, опережая машину, расходясь со скоростью звука во льду. Трещины шириной в палец, в ладонь. Одна — в полметра, черная, бездонная — появилась прямо перед ними, рассекая наст ровной линией.

Иванов вывернул руль вправо, перенеся вес тела на правую лыжу. Лыжа зацепилась за край расщелины, скользнула по нему, соскользнула в последний момент. Снегоход накренился под опасным углом, едва не перевернулся через левый борт. Иванов перенес вес обратно, на центр, выровнял почти падением в правую сторону. Они проскочили. Задняя гусеница отбросила в трещину комья снега и льда. Звук падения не донесся.