Книга Книга с пустыми страницами, страница 61 – Ольга Ларская

— Я знал, — подтвердил он. — С первого дня. Когда ты принесла книгу. Когда ты улетела. Когда вернулась с ним. Я знал — ты уедешь. Потому что... — Он замолчал. Посмотрел на свои руки, на чернильные пальцы, на шрамы от бумажных порезов. — Потому что ты — как книга. Которая нашла свою полку.

Я чуть не заплакала. Нет. Заплакала.

— Мастер Рувен...

— Не надо, — сказал он. Мягко. — Не надо. Я старый библиотекарь. Я привык к тому, что книги уходят. Важно не то, что они уходят. Важно, что они — были. И что их место на полке — помнит.

Он встал. Обошёл стол. И — обнял меня. Впервые. За пять лет. Коротко, неловко, по-руве́новски. Как обнимают ценные пергаменты — осторожно, с уважением.

Потом — протянул руку Вейрену. Вейрен пожал. Его длинные, горячие пальцы сомкнулись на сухих, чернильных пальцах мастера Рувена, и они стояли — дракон и библиотекарь, тысяча шестьсот лет и шестьдесят, — и между ними было что-то.

Признание. Одного книжного человека другим.

Оэна плакала. Громко. С шумом. С соплями. С объятиями, которые длились так долго, что Вейрен начал нервничать (он не привык к чужим прикосновениям; только мои ему были — необходимы). Она подарила мне карту. Новую, точную, нарисованную от руки, с координатами Аэн-Тариса — теперь, когда щит был опущен, остров можно было нанести на карту.

— Приезжай, — сказала я ей.

— Попробуй меня остановить, — ответила она, высмаркиваясь в платок.

Тармен. Тармен кивнул. Одним кивком, без слов. Но его колодезные глаза — блестели. Не от слёз (Тармен не плакал; по крайней мере, я никогда не видела). От чего-то другого.

— Я буду навещать, — сказал он. — У меня там коты.

(Коты. Два кота, которые каким-то образом обосновались на Аэн-Тарисе и, судя по всему, никуда уходить не собирались. Рыжий и серый. Они ловили рыбу в водопаде. Светящуюся рыбу. Тармен говорил — они были единственными существами во вселенной, которые ловили светящуюся рыбу размером с ноготь и были счастливы.)

Мама прислала письмо.

«Лиара. Я не удивлена. Я мать. Мы никогда не удивлены — только притворяемся. Ты уедешь на его остров, и будешь жить там, и будешь счастлива, и будешь скучать по моим пирогам, и я буду скучать по тебе, и это — нормально. Это — жизнь. Дети уходят. Матери остаются. И ждут. Мы все — ждём. Может быть, ожидание — единственное, что общего у матерей и драконов.

Возьми тёплые носки. Там, наверху, холодно.

Мама.

P.S. Пусть он починит крышу. Как следует. Я проверю, когда приеду.»

Я сложила письмо. Прижала к груди. И подумала: мама. Мамы. Они всегда знают. Всегда. Даже когда делают вид, что не знают.

Решение было принято. Остров ждал. Дом ждал. Библиотека — его, подземная, с десятками тысяч книг — ждала.

Мы собирались неделю. Я — вещи (немного; я — библиотекарь, у меня мало вещей, зато много книг). Он — ничего (у него ничего и не было, кроме двух комплектов одежды от мамы и подаренных Оэной сандалий).

Книги. Обе. Первая — в переплёте из чешуи, тёплая, пульсирующая, с записями его тысячелетнего ожидания. Вторая — в переплёте из новой чешуи, с нашими записями. Наше прошлое и наше настоящее. В двух обложках. В двух сердцебиениях.

Мы улетали утром. Ранним, рассветным, когда академия ещё спала, и только мастер Рувен стоял у северного входа, с кружкой чая, и смотрел, как мы поднимались в небо.