Книга Книга с пустыми страницами, страница 58 – Ольга Ларская

Он обнял меня. Крепко. Так крепко, что рёбра хрустнули (мои, не его). И его дыхание — горячее, частое, взволнованное — коснулось моих волос. И он сказал — ещё раз. Тише. Увереннее. Без дрожи.

— Люблю.

И ещё раз.

— Люблю.

И ещё.

Как будто — прорвало. Как будто слово, запертое шестьсот лет, нашло выход — и хлынуло. И он повторял его, снова и снова, тихо, в мои волосы, как молитву, как заклинание, как песню, которую наконец выпустили из клетки.

И книга в моих руках была тёплой.

И его рёбра под моей щекой были тёплыми.

И мир — весь мир — был тёплым.

Потому что тепло — единственное, что пережило тысячу лет.

Потому что тепло — единственное, что не умирает.

Никогда.

Четыре месяца. Сто двадцать два дня. Две тысячи девятьсот двадцать восемь часов — если кому-то интересна точность, а мне была интересна, потому что я — библиотекарь, и мы считаем всё.

За четыре месяца Вейрен восстановил сорок три книги из сектора Е. Сорок три мёртвых книги, которые лежали в темноте десятилетиями, покрытые защитными заклинаниями, непонятными языками, магическими замками, которые никто не мог вскрыть, — ожили. Под его руками. Под его голосом. Под его тихими, гортанными песнями-ключами, которые он помнил тысячу шестьсот лет.

Академия гудела. Не громко — по-академически, сдержанно, с подобающим научным энтузиазмом. Профессор Таэрин ходил именинником (его монография о Вейрене стала бестселлером среди узкого круга историков третьей эпохи, что для историка третьей эпохи — практически слава). Магистр Элвин опубликовала пятую статью и приступила к шестой. Библиотека получила три гранта на реставрацию. Мастер Рувен — впервые на моей памяти — купил новый пиджак.

Вейрен ко всему этому относился — никак. Он делал свою работу. Тихо. Методично. Без интереса к грантам, статьям и чужим пиджакам. Он приходил в сектор Е каждое утро, садился на пол (стулья по-прежнему ломались под ним с удручающей регулярностью, и мы в итоге принесли большую подушку, на которой он сидел скрестив ноги, как огромный тёмно-синий будда), брал книгу, клал на колени, закрывал глаза — и начинал.

Процесс реставрации выглядел — странно. Не как работа. Как ритуал. Как медитация. Как разговор — тихий, интимный, между ним и книгой. Он клал ладони на обложку и слушал. Именно слушал — не трогал, не листал, не разглядывал. Слушал, что книга ему расскажет. Из какой она эпохи. На каком языке. Какое заклинание защищает. Какой ключ нужен.

Потом — пел. Или шептал. Или просто дышал на страницы — горячим, драконьим дыханием, от которого чернила просыпались, текст проступал, защита таяла, как лёд под солнцем.

Я работала рядом. Каталогизировала восстановленные тексты. Переписывала, переводила (с его помощью), классифицировала. Мы работали — в паре. Как два часовых механизма, которые крутятся в противоположных направлениях, но двигают одни стрелки.

Мастер Рувен наблюдал. Молча. С выражением лица, которое бывает у людей, наблюдающих чудо и пытающихся сохранить научную объективность.

— Вы работаете как единый организм, — сказал он однажды. Нам обоим. Мы сидели в секторе Е — Вейрен на подушке, с книгой на коленях, я — на стуле рядом, с блокнотом и карандашом. — Я заметил — ты начинаешь фразу, а Лиара заканчивает. Лиара задаёт вопрос, а ты отвечаешь раньше, чем она договорит. Вы — синхронны.