Книга Книга с пустыми страницами, страница 57 – Ольга Ларская

И увидела.

Вейрен стоял у нашей двери. (Перед дверью. Не в двери, не через дверь — перед ней. Прогресс!) В руках у него было — что-то. Что-то маленькое, завёрнутое в ткань. Тёмно-синюю, с серебристым отливом. Ту самую ткань, из которой мама сшила ему рубашки.

Он увидел меня. И — замер. Его лицо стало таким, каким бывает, когда человек (или дракон) репетировал речь три часа и вдруг забыл все слова разом.

— Лиара, — сказал он. И замолчал. И стоял. И молчал.

— Вейрен?

Он протянул свёрток. Руки дрожали. Не от слабости — от волнения. Тысячелетний дракон. Руки дрожат.

Я взяла. Развернула.

Внутри — книга. Маленькая, тонкая, в переплёте из... я посмотрела ближе. Из чешуи. Его чешуи. Тёмно-синей, с серебристыми прожилками. Свежей. Снятой недавно — я видела, как он потирал левое предплечье последние дни, как будто болело.

Он снял с себя чешуйки. Для новой книги. Для меня.

Обложка была тёплой. Пульсировала. Как та, первая, — но иначе. Мягче. Увереннее. Как будто первая книга говорила: «Ты придёшь?» А эта говорила: «Ты здесь.»

Я открыла.

Первая страница. Его почерк — тёмно-золотой, с наклоном влево. Но не дневниковый. Не отчаянный. Не одинокий. Спокойный. Уверенный. Живой.

«Эта книга — не дневник. Первая книга была дневником. Дневником ожидания. Дневником тьмы, в которую я кричал твоё имя, не зная его, и слушал эхо, которого не было.

Эта книга — другая. Эта книга — для нас. Для того, что мы — вместе. Для утреннего чая. Для дождя. Для твоего смеха (четырнадцать оттенков, я по-прежнему считаю). Для чернил на твоём пальце. Для облаков в твоих волосах.

Первая книга имела пустые страницы, потому что я ждал, когда ты их заполнишь.

Эта книга тоже имеет пустые страницы. Но не потому что я жду. А потому что мы будем заполнять их вместе. Каждый день. Каждый четверг. Каждое утро. Каждую ночь.

Я не умею в слова. Ты знаешь. Мы — молчуны. Но есть одно слово, которое я тренировался произносить шестьсот лет, стоя на балконе, разговаривая с пустотой. Одно слово, которое я боялся сказать вслух, потому что думал — если скажу, а тебя нет, оно разобьётся. Как стекло. Как лёд. Как сердце.

Но ты — есть. И ты — здесь. И слово — не разобьётся. Потому что ты его поймаешь.»

Я подняла глаза от книги. Посмотрела на него. На его лицо — серьёзное, напряжённое, с розовыми ушами и серебристыми глазами, в которых стояли золотые слёзы. На его руки — прижатые к бокам, сжатые в кулаки. На его грудь, которая поднималась и опускалась — быстро, тяжело, как перед прыжком.

Он набрал воздуха. Как перед прыжком. Как перед полётом. Как перед тем, чтобы сделать что-то, что ты ждал тысячу шестьсот лет.

И сказал.

Тихо. Хрипло. Ломко. Голосом, который дрожал так сильно, что слово — простое, короткое, из двух слогов — звучало как целая песня. Как целая жизнь. Как целая вечность.

— Люблю.

Одно слово. Без «я». Без «тебя». Просто — «люблю». Как вдох. Как сердцебиение. Как имя на рёбрах.

Я не заплакала. Нет. Я научилась. За три месяца с ним — научилась не плакать, когда хочется. Научилась вместо этого — улыбаться. Широко. Криво. Обеими сторонами.

Как он.

Я шагнула вперёд. Обняла его. Прижалась к его рёбрам. К тому месту, где горело моё имя. И сказала — в его грудь, в его чешую, в его тепло:

— Я знаю. Я всегда знала. С первой страницы.