Книга Эти чудовищные боги, страница 89 – Розамунд Ходж

Выражаясь более благочестиво: боги святы и прекрасны, и они любят то, что соответствует их собственной святости и красоте. Все, что не соответствует их святости, даже если это свято для другого бога, они ненавидят. И поэтому я ненавистна всем богам. Даже если бы я не начинала учиться колдовству, любая часть меня, за исключением того уголка моего сердца, который принадлежит Мор-Иве, была бы все равно ненавистна им. Да и этот уголок презирают все боги, кроме Мор-Ивы.

Мне так сильно хочется верить в то, что Вария лжет, ведь я выросла, молясь каждую ночь всем восьми богам, и мысль о том, что каждый из них ненавидит остальных семерых, – вызывает ужасные спазмы в моем пустом желудке. Но когда я вспоминаю отказ Нин-Анны и странное принятие меня Им-Ярой, я не могу сомневаться в учениях Варии.

— Странное суждение, – замечает Рувен однажды ночью, когда я сижу в своей постели и практикуюсь в колдовстве.

— Они осуждают тебя не за твои грехи, а за недостаточную безупречность.

— Твой бог поступил бы так же, – отвечаю я, поворачивая руку и наблюдая, как светящиеся нити силы в комнате дрожат и изгибаются в ответ. – Он бы возненавидел меня, будь я даже идеальной отступницей.

— Ты самая худшая отступница, которую я когда-либо видел, – язвительно говорит Рувен. – Ты знаешь, что твои боги чудовищны, и обратилась против них, но все равно не перестаешь их любить.

— Потому что они святые, – устало говорю я, желая, чтобы эти слова не звучали так неискренне. – Я не виновата, что ты считаешь святость чудовищной.

— Восемь разных видов святости, которые ненавидят друг друга, – говорит Рувен. – Вот почему Магистериум учит, что есть только один бог. Потому что есть только одна доброта.

Его слова звучат как-то отрепетированно. Помню, я сама так же декламировала слова из своего детского катехизиса.

— Этому тебя учили монахини? – спрашиваю я, а потом не могу удержаться и добавляю: – Когда обещали, что ты станешь героем.

Выражение на лице Рувена застывает как неподвижная маска, и, когда он начинает говорить снова, его голос наполнен ледяной тишиной.

— Позволь мне рассказать тебе, чему твои боги научили меня. Я слишком рано осиротел и не знал своих родителей, поэтому самым близким отцом для меня был монах по имени брат Яран. Он работал в лазарете и был добрее всех в монастыре, за что Нин-Анна навязала ему свою святость. Он никогда не поклонялся ей, никогда не использовал силу, которой она его наделила, и все же умер из-за нее. Три месяца брат Яран сгорал в лихорадке, пока не истлел до костей, и лишь тогда Нин-Анна наконец смилостивилась и позволила ему умереть, – содрогается Рувен. – Мне было десять лет, и в день его похорон я поклялся, что разорву власть ваших богов над этой страной, даже если это убьет меня.

Всю свою жизнь я слышала истории о людях, которые пытались удержать святых и не дать им следовать за богами. Я всегда презирала этих людей. И даже тех из них, кто утверждал, что они действуют из любви. Удерживать святых от богов, по моему мнению, самое жестокое, что может быть на свете, но сейчас, когда я смотрю на Рувена, я чувствую только жалость. Совершенно ясно, что произошло в его детстве: брат Яран любил Нин-Анну и, должно быть, втайне молился ей, поэтому и был избран для святости. Но он слишком боялся других монахов, поклоняющихся другому богу, и поэтому не раскрыл свою преданность Нин-Анне и умер в тишине. А Рувен, убитый горем так же, как и я после смерти моей семьи, поклялся отомстить.