Книга Эти чудовищные боги, страница 127 – Розамунд Ходж

— И все же я останусь.

Он прав, я должна уйти, ведь боги возненавидят меня за то, что я нахожусь здесь, но если я уйду сейчас, то буду чувствовать себя трусихой.

Я не понимаю смысла последующей церемонии, ибо она проходит на священном языке Магистериума. Священник в монотонном ритме напевает молитвы, в то время как я, вместо того чтобы вслушиваться, с любопытством осматриваю часовню. Она представляет из себя небольшое деревянное здание с остроконечной крышей, заставленное внутри узкими скамьями. Стены внутри часовни украшены фресками, которые, должно быть, когда-то были яркими, но теперь поблекли от многолетнего дыма свечей. Над алтарем висит изображение единственного бога Магистериума, который корчится, прибитый к дереву, а раны на его теле кровоточат. В какой-то мере я знакома с этой историей, и меня поражает другая картина, с изображенным на ней деревом с широко раскинувшимися ветвями и сочными золотыми плодами, наполовину скрытыми в листве. Загадкой для меня остается и изображенное в углу этой картины. Я рассматриваю вкушающих фрукты обнаженных мужчину и женщину, а также извивающуюся змею у корней дерева.

На остальных фресках, как мне кажется, изображены святые еретиков. Над головой каждого из них нарисован золотой нимб, который, как я знаю, и есть символ их святости. У некоторых из них на руках и ногах есть раны, а другие невредимы, будто бросили вызов всем доводам разума, чтобы найти более мягкий вид святости.

И кто это плачущая женщина с сердцем, выпирающим из груди, которое украшено цветами и пронзено семью мечами? Она напоминает мне Мор-Иву, особенно цветом ее нежных глаз.

Все это не имеет смысла, но завораживает, а размышлять над образами святых еретиков легче, чем смотреть на тело Рувена, лежащее на алтаре, или на склоненную в молитве голову Джарин, которая почти так же неверна своей вере, как и я своей, но, кажется, не сомневается в том, свят ее бог или чудовищен.

Затем священник, размахивая чашей с благовониями, начинает медленно обходить тело Рувена, и тут я уже не могу отвести свой взгляд. Мне кажется, будто облака благоухающего дыма, плывущие в воздухе, стремятся коснуться меня, в то время как я пристально вглядываюсь в черты Рувена. Я смотрю на губы, которые целовала, и горло, которое перерезала, и мое сердце болит от бесконечной скорби.

В каком бы месте ни находились еретики, я молюсь: «Пожалуйста, будьте в безопасности. Пожалуйста, будьте счастливы. Пожалуйста, будьте не одиноки».

Когда церемония завершается, мы с Джарин помогаем священнику вынести тело Рувена на церковный двор, где от одного угла до другого теснятся могилы. Здесь больше нет места для новых могил, объясняет нам священник, но по счастливой для Рувена случайности каменный мавзолей в дальнем конце кладбища сегодня был опустошен, так как богатая семья иммигрантов, заказавшая его, решила забрать своих умерших родственников на родину. Так что мы упокоим Рувена в каменном гробу под закрытой крышкой, с чужим именем на плите.

Над могилой священник читает еще несколько молитв, но я почти их не слышу, потому что слишком занята. Я смотрю на холодный камень и стараюсь сдержать рвущиеся из меня слезы. Меня впервые по-настоящему поражает тот факт, что Рувена больше нет и я вижу его лицо в последний раз. А затем камень закрывает его тело от наших взглядов, и больше я никогда его не увижу.