Книга Боевой офицер в брачном агенстве: за сбежавших мужей ответственность не несём, страница 29 – Марьяша Ришелье

Он осёкся. Медленно обернулся. Его адамово яблоко дёрнулось. Берет съехал набок.

— С кем имею честь? — пролепетал он.

— Я Рейгер. Сваха. И временный опекун девушки, чьё бельё ты сейчас собираешься воспевать.

— О! — он просиял. — Вы ценитель поэзии?

— Я ценитель порядка, — я сделал шаг вперёд, и Альфред сделал шаг назад. — И я очень не люблю, когда кто-то трогает то, что принадлежит моим... моим сотрудницам.

— Но я не трогаю! — запротестовал он. — Я только краду! То есть, одалживаю! На время! Для вдохновения! Я всегда возвращаю!

— Знаю. Стираным и выглаженным. И с сонетом.

— Вы читали?! — он просиял.

— Нет. И не хочу. Слушай меня внимательно, поэт.

Я навис над ним. Он был на голову ниже меня и раза в три худее. Его лютня дрожала в руках.

— Если ты ещё раз украдёшь бельё с верёвки Эмили — я тебя зарифмую. С «переломом». И с «гипсом». Понял?

— Но как же... муза... — пролепетал он.

— Найди другую музу. Вон, у соседки справа сохнет что-то пурпурное с рюшами. Переключись на неё.

— Вы не понимаете! — взвыл Альфред. — У Эмили особенное бельё! Оно... оно невинное! Как она сама! Это бельё девушки, которая ещё не знает любви! Оно поёт!

— Оно скоро заплачет, — пообещал я. — Как и ты. Если не исчезнешь отсюда в течение трёх секунд.

— Но...

— Раз.

Альфред побледнел.

— Два.

Он прижал лютню к груди.

— Три.

Поэт исчез с такой скоростью, словно его сдуло ветром. Только берет с пером остался лежать в луже.

Я поднял берет, брезгливо отряхнул и повесил на забор. Потом вернулся к экипажу. Эмили сидела, приоткрыв дверцу, и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались ужас, восторг и что-то ещё.

— Вы... вы ему угрожали? — прошептала она.

— Я ему объяснил, — поправил я. — Вежливо. Почти.

— Вы сказали, что зарифмуете его с переломом.

— Это поэтическая метафора.

— И с гипсом.

— Техническая деталь. Идём. Тебе нужно в постель.

Я помог ей выйти из экипажа и, придерживая за талию, повёл к двери. Она не сопротивлялась, только тихо смеялась, и её хриплый, простуженный смех разносился по тихой улице.

— Вы знаете, — сказала она, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, — за меня никогда никто не заступался.

— Теперь заступаюсь я.

— Но почему?

Я остановился перед её дверью. Она достала ключ — маленький, блестящий, с брелоком в виде белки. Я посмотрел на неё — на её красный нос, на растрепавшиеся косички, на уточек, которые маршировали по свитеру, как ни в чём не бывало.

— Потому что ты — моя помощница, — сказал я. — Мой боевой товарищ. И... просто потому.

— Просто потому? — она подняла бровь.

— Просто потому, — повторил я. — Открывай дверь. Я поставлю чайник. И проверю, есть ли у тебя нормальное одеяло. И заперты ли окна. На случай, если Альфред решит, что муза важнее инстинкта самосохранения.

Эмили улыбнулась и открыла дверь. И я вошёл в её дом впервые.

Там пахло лавандой. Книгами. Свежей выпечкой. И чем-то ещё — чем-то таким, от чего хотелось остаться. Навсегда.

Но я пока не мог. Сначала — чай. Потом — лекарство. Потом — убедиться, что она уснула. А потом... Потом, возможно, я всё-таки поговорю с Альфредом ещё раз. На этот раз — без поэтических метафор.

Утро в офисе началось на удивление мирно. Я сидел за столом, который каким-то чудом пережил и орчиху, и баронессину анкету, и мои многочисленные нервные хлопки по нему ладонью, и разбирал почту. Эмили, всё ещё бледная после вчерашней простуды, но уже не горячая, раскладывала анкеты по категориям.