Книга Боевой офицер в брачном агенстве: за сбежавших мужей ответственность не несём, страница 28 – Марьяша Ришелье

— Ты заболела из-за меня, — продолжил я, смягчая тон. — Простояла час под дождём, потому что у меня не хватило ума прийти вовремя. Так что и лечить тебя — мне.

Она долго смотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Потом она слабо улыбнулась и, подползши ближе, опустила голову на моё плечо.

— Хорошо, — прошептала она. — Только не удивляйтесь.

— Чему?

— Там сосед. Он поэт. Пишет поэмы, посвящённые трусам и лифчикам, и под окнами поёт. Он моё бельё ворует.

Я замер.

— Что он делает?

— Ворует моё бельё, — повторила Эмили с какой-то обречённой будничностью. — С верёвки. Пока оно сохнет. А потом возвращает. С пришпиленным стихотворением.

— Каким стихотворением?

— Ну, например... — она прикрыла глаза, вспоминая. — «О, лёгкий шёпот кружевных полей, что скрыли тайну дивную от глаз...»

— Он пишет поэмы о твоём белье?

— Не только о моём. Он вообще специализируется на женском белье. Говорит, это его муза. Его зовут Альфред. Альфред Трубадур. Он считает себя гением. А ещё он поёт серенады под окнами. Тенором.

Я медленно выдохнул. В моей голове начал формироваться план. План включал знакомство этого Альфреда с моим кулаком. Или двумя. Возможно, с сапогом. В зависимости от того, насколько громким окажется его тенор.

— И часто он это делает? — спросил я ледяным тоном.

— Почти каждую ночь. Особенно в полнолуние. В полнолуние он особенно вдохновлён. Тогда он может петь часами. Про лифчики, про чулки, про подвязки... У него богатая фантазия.

— И ты терпишь?

— А что мне делать? — она пожала плечами. — Он безобидный. Ну, крадёт бельё, но всегда возвращает. Стираное и выглаженное. И с сонетом. Некоторые соседки даже специально развешивают бельё покрасивее, чтобы он украл. Говорят, его стихи повышают самооценку.

— Он крадёт твоё бельё, — повторил я, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и совершенно не рациональное, — и ты считаешь это нормальным?

— А что, нет?

— Нет! Это ненормально! Это... это... — я задохнулся. — Это уголовное преступление! Вторжение в частную жизнь! Кража! Изнасилование рифмой!

Эмили прыснула и тут же закашлялась. Я похлопал её по спине, чувствуя себя полным идиотом.

— Вы... вы ревнуете? — прошептала она сквозь кашель.

— Я не ревную. Я охраняю. Это разные вещи.

— Конечно-конечно.

Экипаж остановился. Улица Вязов, тринадцать. Я выглянул в окно. Дом был старым, но уютным — увитый плющом фасад, горящие окна, герань на подоконниках. Почти идиллия. Если бы не одно «но».

Под фонарём у палисадника стоял мужчина.

Он был тощим, как скелет, завёрнутый в драный бархатный плащ. На голове у него красовался берет с пером, а в руках он держал лютню. Его глаза горели безумным творческим огнём. Он смотрел на окна второго этажа — те самые, где, видимо, жила Эмили, — и уже открывал рот, явно собираясь запеть.

— Это он? — спросил я.

— Да, — вздохнула Эмили. — Альфред.

Я открыл дверцу экипажа и вышел. Медленно. Так, как выходят на плац перед строем провинившихся новобранцев. Мои сапоги впечатались в мокрую мостовую с многообещающим хрустом.

Альфред заметил меня не сразу. Он взял первый аккорд и запел:

— «О, кружевное диво, что на ветру трепещет, поведай мне секрет...»

— Альфред, — произнёс я голосом, который обычно приберегал для допросов военнопленных. — Полагаю?