Книга Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода!, страница 79 – Инесса Голд

— Он не подарил деньги, - сказал Евсей. - Дал расписку подписать. Я думал, верну из жалованья. Процент рос. Потом пришел человек и попросил выдать со склада две бутылки кислоты без записи.

Долг переписывали каждый год. К расходам на лечение прибавили дорогу, жилье сына, обучение и даже вознаграждение посреднику, которого Евсей никогда не видел. Дом Антонины, полученный от родителей, оказался обеспечением по последней расписке.

— Я перестал подписывать, - продолжил он. - Тогда Бестужев показал бумагу из школы. Будто Мишу приняли по подложному свидетельству и могут выгнать без права поступить снова. Свидетельство было настоящее. Но кто станет слушать аптекаря против председателя правления?

— Вы обращались к Герману? - спросил Ланцев.

— Фрол сказал, Герман Алексеевич узнает о долге и уволит меня за нечестность. А потом сам принес деньги на очередной взнос. Сказал: «Отработаешь мелочью, никто не пострадает».

— Что было мелочью?

— Провести лекарство под другим названием. Отдать ящик без накладной. Исправить дату поступления. Каждый раз дело выглядело меньше долга. Когда я понял, для чего готовят записи против Варвары Сергеевны, у них уже лежали мои подписи за два года.

— Это объясняет, почему вы подчинились, - сказала я. - Не снимает того, что вы делали.

— Знаю. Я рассказываю не для прощения. Иначе совру опять.

— Для чего?

— Сказал, на испытание металла. Кислотой травят образцы. Я выдал. Через месяц попросили налить воду в пустые бутылки, поставить старые этикетки и провести как обычный расход.

— Вы знали, что разбавленный раствор попадет к больным?

— Мне сказали, эти бутылки будут стоять для проверки счетов. Настоящий запас оставался в закрытом ящике.

— Но перед смертью Кирилла настоящего запаса не оказалось.

Он сглотнул.

— Ящик забрали. Фрол Данилович потребовал для лаборатории. Сказал, кислота нужна срочно после аварии Кирилла. Я отдал.

— Лично Фрол?

— Лично.

Герман шагнул к кровати. Евсей сжался.

— Продолжайте, - сказал Герман.

— В день последней перевязки принесли сверток полотна. Печать аптечная, но я не ставил. Мне велели передать его в палату и сказать, что ткань чистая. Я не открывал.

— Кто велел?

— Сначала семью вывезите.

— Вы отнесли неизвестную ткань к послеоперационной ране, - сказала я. - Как аптекарь вы понимали риск.

— Я думал, хотят подменить упаковку в ведомости. Варвара Сергеевна держала собственное кипяченое полотно. Мне сказали, сверток положат в шкаф, а ее обвинят в краже запасов, если она полезет в книги. Не думал, что им перевяжут Кирилла.

— Но сами пришли к его койке.

— Потому что человек в сапогах сказал: Варвара распорядилась заменить нижний слой. Ульяна поверила мне. Я поверил, что ткань чистая.

— Вы почувствовали запах?

— Карболкой пахло. Потом понял, сверху полили настоящим раствором, чтобы перебить другое. Утром я увидел синюю нитку у снятого края. Такими метили ветошь гнойной палаты.

— Тогда поняли?

— Тогда. Кирилла уже лихорадило. Я хотел сменить повязку, но Фрол не пустил. Сказал, Варвара сама виновата, а если открою рот, Бестужев предъявит расписки, сына выгонят из школы, жену оставят с моими долгами.

— И вы молчали восемь месяцев.

— Молчал.

Он не просил понять. Это делало признание тяжелее. Можно было объяснить первый шаг долгом и страхом. Восемь месяцев, новые разбавленные бутылки и зараженная ткань после взрыва объяснением не снимались.