Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 78 – Лана Муар

— Ну-с, молодой человек, рассказывайте чем живёте, как животик, не болит ли голова? – дядя Веня, опустившись рядом с женой, кивает на открытую бутылку вина и улыбается моему отказу:

— Я сегодня за рулём.

— Понятно, – притворно вздыхает он, – напоить и выпытать правду не получится.

— Дядь Вень, а вы уверены, что хотите знать правду? – спрашиваю, поправляя приборы лежащие на салфетке рядом с моей тарелкой. – Правда она не всегда приятная и иногда лучше не знать о ней, чем знать и сожалеть о том, что узнал. Иногда счастье в неведении.

— О-о-о, изволите пофилософствовать? Занятно-занятно.

— Почему бы и нет, – перевожу взгляд на тетю Лену, улыбаюсь ей, – если вам разрешит супруга, я только за.

Возможно, в праздники, особенно новогодние, она бы и разрешила, но в будни… Смеюсь осекающему хлопку тетки по ладони мужа, протянувшейся наполнить свой бокал, и виновато пожимаю плечами в ответ на дядькин взгляд.

— Шах и мат, дядя Веня?

— Я бы сказал, что это попадает под определение другого слова, Назар, – смеётся он, потирая руку.

— Подождем праздников и там пофилософствуем? Естественно с согласия тети Лены.

Мое уточнение отзывается сдавленным смехом одного дядьки, широкой улыбкой другого и вопросом мамы:

— Над чем вы тут веселитесь?

— Твой сын только что лишил меня возможности выпить и поговорить, – дядя Веня срывается в хохот, разводит руки в стороны, признавая свое поражение и одновременно сетуя на строгую жену, но там, где он видит одно, для других рисуется совершенно другая картинка.

— И правильно сделал. Напомни-ка мне чем закончились ваши разговоры в последний раз? Не тогда ли один профессор и доктор наук совсем не по-профессорски уснул в кресле, а на утро отпивался рассолом и грозился завязать, проклиная философию в целом и одного философа в частности? – мама смеется, ставит в центр стола утку и, погрозив своему брату и мне пальцем, наполняет бокал дяди Вени вином на половину. – В твоём возрасте, Венечка, уже стоит соизмерять свои знания и возможность их отстоять.

— Екатерина Веневитовна, не подрывайте мой авторитет хотя бы в глазах супруги.

— Поздно, Венечка, поздно. Гера, разрезрежешь?

— Конечно, дорогая. Назар, тебе крылышко или кусочек позажаристее?

— На твое усмотрение, папа…

Полтора часа за столом, неторопливая беседа, за время которой отец будто осознанно не затронул тему клуба Гони ни раза. Я уже жду очередного вопроса, понятного только нам двоим, но его нет. Есть лишь молчаливые взгляды, брошенные вскользь. Мимолётные, едва уловимые, только абсолютно непонятные и нечитаемые. Это похоже на странную шахматную партию с пустой доской, и фигуры на нее выставляются каждой стороной исключительно в ответ на уже появившуюся, но в сторого отведенном для нее месте. И сейчас ход за отцом. Я жду его пешки или ладьи, чтобы просчитать варианты и ответить своей. Жду, не показывая интереса, ровно так же как и отец не проявляет его, просчитывая что-то своё и посматривая на меня поверх бокала с вином. И не знай я отца, я бы подумал, что тему можно считать закрытой, и расслабился. Только Счетоводу не зря дали его прозвище, а он не просто так придумал мое. Я чувствую всем нутром подвох, догадываюсь, что эта тишина неспроста и отец ждёт подходящего момента. Ровно так же, как жду его я. И эта партия – не игра новичка с гроссмейстером, не битва двух маститых шахматистов. Нет. Это что-то другое. Вот только что это станет понятно в конце.