Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 77 – Лана Муар

— Назар Георгиевич, добрый вечер.

— Карина, возьми фотоаппарат и дуйте с Мариной ко мне домой. Отфотографируйте все и подготовьте объявление о продаже. Я предупрежу охрану.

— Какую цену указать?

— Двести семьдесят.

— Хорошо. Назар Георгиевич, подождите одну секундочку! А вы помните Крепалова?

— Точно! – киваю, вспомнив фамилию, – Помню.

— Может, стоит позвонить ему и предложить экскурсию? Пока Марина будет делать снимки, я бы показала ему дом. Можно я попробую?

— Метишь в помощники? – смеюсь робкому ответу «да» и ради интереса спрашиваю, – Какую цену озвучишь, Карина?

— Триста миллионов. Соглашусь уступить и скинуть десять за срочность, если Роман Федорович проявит интерес.

— Пробуй. Сможешь продать дороже двухсот семидесяти и довести сделку до конца без моей помощи – пять процентов разницы твои.

— Спасибо, Назар Георгиевич!

— Удачи, Карина.

Ещё не доехав до первого светофора, начинаю смеяться в голос, с лёгкостью представляя в какой капкан попадет Крепалов, согласись приехать на осмотр дома. Едва ли не самая классическая схема – поиграть на нервах у потенциального покупателя, – и уж кто-кто, а Карина ее осилит на раз-два. Грамотно презентовать товар с позиции потребностей-выгод сможет и без помощи, а подать и расписать нудятину цифр площадей и материалов отделки так, чтобы не отбить желание и не перегрузить… Сомневаюсь, что Карина проколется на такой мелочи. Плюс мелькающая на фоне Марина с фотоаппаратом, щёлканье затвора, щекочущее нервы вероятностью упустить выгодное предложение со скидкой за срочность. Две красивых девушки, знающих себе цену и не строящих глазки. Зачем облизывать, если можно дать облизываться самому? Продаст. Может не за двести девяносто, но продаст.

— Дядя Веня, дядь Андрей, – по очереди жму руки братьям матери, как обычно приехавшим за пару часов до, целую ее саму в щеку и уже финалом рукопожатие отца.

Точно что-то задумал, судя по хитрому прищуру глаз, но первым же своим вопросом он приоткрывает карты ровно настолько, чтобы я понял – результат моей поездки к Гоне ему доложили.

— По какому поводу траур?

— Почему сразу траур? Ты знаешь, что я не люблю, когда что-то стесняет, а черный – мой любимый цвет, – скидываю кожанку на вешалку, отшучиваясь в ответ на подтрунивание дядек по поводу все ярче проявляющейся Аваловской породы, и, как и они, делаю вид, что не расслышал маминого:

— Гера, хватит. Хотя бы дома оставь Назара в покое.

Только ни для кого не секрет, что отца это не остановит. Он просто поменяет формулировки у предложений и вопросов, но ни за что не откажет себе в удовольствии проверить чему меня научил и чему научился я сам. Тем более Арсений не приехал, решив поплавиться на пляжах подольше. Белая зависть? Нет, не в этот раз. Мне уже самому стало интересно посмотреть, что задумал отец, и понять, к чему ему все эти игры в правую руку и выходные посреди недели.

— Назар, мальчики, за стол! Гера, помоги мне с уткой.

Оба «мальчика» хоть и старше мамы – один на десять, а второй на пятнадцать лет, – вытягиваются по стойке смирно и срываются в хохот, когда Екатерина Веневитовна, как они, шутя, называют сестру, грозится больше им не наливать, но, прихватив меня, идут в гостиную, где я здороваюсь с их женами, вздохнув с облегчением. Дядьки сегодня предпочли приехать малым составом – у их детей дела, да они сами особо и не настаивают на традиционном ужине в кругу семьи, – но этим избавили меня от такого бредового расшаркивания и ответов на не менее бредовые вопросы про мою личную жизнь. У двоюродных братьев и сестер своя система координат, а мне интереснее пообщаться с их родителями, чем слушать нотации на тему «пора жениться и заводить детей». Как будто это единственная цель в моей жизни.