Книга Соперники по любви, страница 35 – Диана Эванс

Он молчит долго. Так долго, что я начинаю думать — все, не простит, не сможет, уйдет, а потом оборачивается, берет мое лицо в ладони и смотрит долго-долго, изучая каждую черточку, морщинку, и каждую слезинку.

— Ты дура, — говорит он тихо, но в голосе его уже нет той боли, что была минуту назад. Есть усталость с грустью и есть что-то еще — светлое, теплое, прощающее. — Да. Самая большая дура, которую я встречал. Но я все равно тебя люблю, Ксения Воронова. И хочу увидеть сына, хочу быть с вами. Если ты позволишь и разрешишь мне войти в вашу жизнь.

Я смотрю в его глаза и вижу в них то, чего не видела никогда раньше, даже в самую лучшую нашу ночь три года назад. Надежду — настоящую, живую, пульсирующую. У него такая огромная любовь, похожая на океан.

— Ты правда не злишься? — шепчу я, не веря своему счастью.

— Правда злюсь, — он усмехается, и в усмешке этой столько нежности и тепла, что у меня сердце останавливается. — Злюсь так, что готов стены крушить. Но это потом, может, пройдет неделя, а сейчас... сейчас я просто хочу обнять тебя и узнать все про сына. Какой он? Что любит? Говорит уже? На каком языке?

Глава 20

Я смеюсь сквозь слезы. Почему же я так боялась реакции Рауля? Ведь он воспринял все так хорошо.

— Говорит, — отвечаю я, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — На русском и немного на английском. Я показывала ему мультики, учу потихоньку с ним слова. Испанского нет. Я не решилась... не решилась учить, потому что боялась, что ты когда-нибудь увидишь его и поймешь, как он на тебя похож, и тогда все откроется.

— Научим, — говорит он твердо, и в голосе его звучит такая уверенность, такая сила и решимость, что я понимаю, что это не вопрос, это утверждение. — Вместе научим. Я буду учить его испанскому, ты русскому, английский он уже знает. Будет три языка, как настоящий чемпион.

Я киваю, и слезы снова текут по щекам, но теперь это слезы облегчения, благодарности, любви.

— Иди сюда, — говорит он и раскрывает объятия.

Я шагаю в них, и он обнимает меня крепко-крепко, так, что кости трещат, так, то хочется остаться в этом кольце рук навсегда, никуда не уходить и ничего не бояться.

— Больше никогда, — шепчет он мне в волосы, гладя по голове, прижимая к себе так сильно, будто боится, что я снова исчезну. — Слышишь, Ксения? Никогда не смей от меня убегать. Никогда не смей молчать и не смей решать за меня, что для меня лучше. Поняла?

— Поняла, — отвечаю я в его грудь, чувствуя, как бьется его сердце.

— Я серьезно. — Он отстраняется чуть-чуть, заглядывает в глаза. — Ты моя. Вы мои. Сын мой. И я вас не отдам никому. Ни прессе, ни спонсорам, ни всему миру. Поняла?

Я смотрю в его глаза — такие родные, такие любимые, такие близкие и понимаю, что это правда. Что больше не нужно бежать и прятаться. Не нужно бояться ничего на свете рядом с ним.

— Поняла, — шепчу я и зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах цитруса и дерева, смешанный с потом и любовью, и плачу, впервые в жизни плачу от счастья, от облегчения, от того, что закончилась самая долгая и одинокая ночь в моей жизни.

Мы стоим так долго — минуту, пять, десять, я не знаю. Время исчезло и будто перестало существовать. Есть только его руки на моей спине и его дыхание в моих волосах.