Книга Соперники по любви, страница 30 – Диана Эванс

— Прости, — выдыхаю я, и это слово вырывается из самой глубины, из того места, где три года копилась вина, боль и раскаяние. — Рауль, прости меня, пожалуйста.

— Не надо. — Он прикладывает палец к моим губам, останавливая поток извинений, которые все равно ничего не изменят, которые все равно не вернут три года назад. — Не надо извиняться. Не сейчас. Просто будь здесь и будь со мной всецело. Сейчас. Сию минуту, пожалуйста.

Я киваю и слезы текут по щекам.Я не вытираю их и не прячу. Мне нечего стесняться, пусть видит и знает. Он поймет наконец, что я живая, что умею чувствовать, что под этой дурацкой броней Ледяной Королевы, которую я носила годами, бьется сердце и бьется оно только для него.

— Я люблю тебя, — шепчу я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как камни в воду, расходясь кругами, заполняя собой все пространство. Впервые вслух я произношу так искренее и нежно, что я сама себе удивляюсь. Три года я носила это в себе, запрещала себе произносить эти слова даже мысленно, потому что если произнесешь, то придется признать, что потеряла что-то бесконечно важное. И вот оно вырвалось само и без спроса.

Он замирает, застывает надо мной, опираясь на локти, и смотрит так, будто я сказала что-то невероятное, что-то, что перевернуло его мир, что-то, чего он ждал три года, но уже перестал надеяться услышать.

— Что? — переспрашивает он, и голос его срывается, дрожит, ломается на этом одном-единственном слове.

— Люблю, — повторяю я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда и не прячась. — Все в тебе люблю. Твою любимую испанскую улыбку, от которой у журналисток подкашиваются колени. Твои глаза, в которых я тону каждый раз, как смотрю. То, как ты злишься на корте, когда что-то идет не так. И как смотришь на меня, будто я самое ценное, что есть в твоей жизни. Все люблю. Три года люблю. Каждую минуту и каждую секунду.

Он закрывает глаза так крепко и сильно, будто боится, что если откроет, то все исчезнет, растворится и окажется для него сном. На секунду его лицо становится таким беззащитным, таким уязвимо мальчишеским, что у меня сердце останавливается. А когда он открывает глаза, в них блестит что-то влажное, что-то, чего я никогда не видела у него раньше, даже после самых тяжелых поражений.

— Я тоже, — говорит он хрипло, срывающимся голосом. — Я тоже люблю тебя, Ксения. С того самого вечера в баре, три года назад. Когда ты сидела с этим своим дурацким ромашковым чаем, смотрела в окно на Нью-Йорк и улыбалась чему-то своему. Я тогда сразу понял, что пропал и для меня это было концом и одновременно началом. Что никакая Кармен, никакие другие женщины мне не нужны. Только ты одна.

Я смеюсь сквозь слезы. Это так глупо, истерично и вместе с тем я становлюсь очень счастливой. Он смеется вместе со мной. Мы выглядим как сумасшедшие подростки, как люди, которым только что подарили вторую жизнь. Валяемся на этой огромной кровати, голые, счастливые, и смеемся, слезы текут по лицам, и мы не можем остановиться.

А потом он снова целует меня и смех заканчивается. Потому что это уже не смешно, это серьезно и так по-настоящему. Это самая главная правда в нашей жизни.

Он стягивает с меня халат окончательно, одним движением от которого перехватывает дыхание и я остаюсь голой под ним, на белоснежных простынях, в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы. И ни капли стыда и смущения. Только желание, текучее и горячее, заполняющее каждую клетку. Только жар, который идет от его тела, прожигая насквозь. Только он самый родной, самый любимый и самый желанный.