Книга Соперники по любви, страница 29 – Диана Эванс

Я отвечаю так же жадно и отчаянно. Вцепляюсь в его рубашку, тяну на себя, хочу чувствовать его кожу,тепло, его всего без остатка и одежды, без каких-либо барьеров. Хочу, чтобы он заполнил эту пустоту внутри, которая три года выедала меня изнутри.

Он легко подхватывает меня на руки, будто я пушинка, будто не существует ни моих тридцати лет, ни моих травм, ни моей тяжелой правды и несет на кровать, через номер, мимо столика с вином, разбросанных вещей, мимо всего мира. Опускает на белоснежное белье, нависает сверху, опираясь на локти и смотрит. Глаза темные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно, дыхание сбитое, тяжелое, грудь вздымается.

— Ты красивая, — говорит он, и голос его звучит низко, вибрирующе, обволакивающе. — Самая красивая на свете. Всегда была. Даже сейчас, без косметики, с мокрыми волосами и в этом дурацком халате. Особенно сейчас.

— Не говори ничего, — шепчу я, притягивая его за шею, зарываясь пальцами в его волосы — жесткие, густые, пахнущие ветром и свободой. — Просто будь со мной. Просто не отпускай, просто... будь.

Он кивает и целует снова. Шею, ключицу, плечо, туда, где халат расползается сам, открывая кожу, соскучившуюся по прикосновениям. Он не оставляет ни единого клочка кожи, где не целует мое тело. Халат сползает, я даже не замечаю когда, не помню, как он исчезает, просто чувствую его губы везде — горячие, влажные, оставляющие дорожки мурашек, от которых выгибается спина и перехватывает дыхание.

— Рауль... — шепчу я, и имя его звучит как молитва и заклинание, как единственное слово, которое имеет значение.

— Я здесь, — отвечает он, поднимая голову и глядя мне в глаза. — Я с тобой. Больше никогда не отпущу. Обещаю.

И я верю впервые за три года, верю. Я, наконец, позволяю себе расслабиться, перестать контролировать все на свете и быть Ледяной Королевой. Впервые за три года я просто женщина. Женщина, которую любят и которая любит в ответ.

Глава 17

Его губы находят мою грудь и мир сжимается до точки, до этого бехумно прекрасного прикосновения, до этого жара и сладкой, почти забытой боли наслаждения, от которой перехватывает дыхание и хочется кричать, но я зажимаю рот рукой, потому что нельзя, потому что мы в отеле и стены здесь очень тонкие, потому что если я закричу, то точно разбужу весь этаж, а может быть, и весь Мадрид. Три года, стучит в висках, я спала одна в холодной постели московской квартиры, прижимая к себе подушку и запрещая себе даже думать об этом, запрещая себе вспоминать и хотеть, потому что хотеть, значит страдать и помнить, а вместе с тем сходить с ума от недосягаемости. А сейчас... сейчас я таю. Прямо под его губами и руками, под его тяжелым, сбитым дыханием, которое отзывается во мне дрожью, разрядом молнии, прожигающей насквозь.

— Я скучал, — говорит он, отрываясь от меня на секунду и в глазах его такая бездна, такая обнаженная глубина и боль, что у меня сердце сжимается до размеров теннисного мячика. — Ты не представляешь, как я скучал, Ксения. Ты даже близко не представляешь.

— Представляю, — шепчу я, и голос мой звучит хрипло, надрывно, почти неслышно. — Поверь, представляю.

— Нет. — Он качает головой, и в этом движении столько отрицания, столько отчаяния и правды, что мне хочется закрыть глаза и провалиться сквозь землю. — Ты не представляешь. Я ночами не спал. Сидел и думал о тебе. О том утре в Нью-Йорке. О том, как ты ушла, не оглянувшись. Искал тебя в толпе на турнирах, в новостях, в интернете, везде, где только можно. А ты исчезла, просто исчезла. Как будто тебя никогда не существовало.