Книга Материя. Том 1, страница 24 – Константин Соловьев

— Waiata wahine tawhito^[19], – вдруг пробормотал Саливан, останавливаясь. – Что ж, теперь мы знаем, откуда этот запах.

Лэйд посмотрел в ту сторону, куда констебль светил фонарем, и не сразу понял, на что смотрит: резкий гальванический свет лишал предметы их привычных оттенков. Что-то вязкое, кашеобразное, слизкое, большим комом собравшееся у самого плинтуса.

— Пудинг, – Саливан скривился, – сгнивший хлебный пудинг. А гляньте туда. Готов поклясться, когда-то это было ножкой индейки. А вот это…

— Виноград, – пробормотал Лэйд, – хотя уже ближе к изюму. И яблочный пирог. И… Во имя Брейрбрука, Лукавого Жнеца, в жизни не видел ничего отвратительнее!

Теперь, когда он знал, на что смотреть, природа ужасной вони стала очевидной. Вся кухня была набита едой, сервированной так, будто предполагалась не для человека. Крохи съестного лежали во всех темных углах, в щелях, на полках. Много еды. Очень много несвежей еды, которая в жарком воздухе Нового Бангора превратилась в сочащуюся мутной влагой прелую гниль.

Абрикосы, заботливо устроенные за карнизом, сделались похожи на оранжевые кляксы. В ящике для угля виднелась истлевшая коврига хлеба, покрытая, точно инеем, сине-зелеными разводами плесени. За газовым рожком топорщилось что-то склизкое, темное, шершавое, в чем Лэйд с ужасом узнал кусок ростбифа.

Ему не требовалось, как Саливану, с изумлением разглядывать эту сервировку. Он понял все сразу же. Это было частью подношения миссис Гаррисон своим брауни, вымышленному маленькому народцу, с которым она делила дом. Возможно, ее попыткой задобрить их и вернуть их расположение, утраченное из-за прокисших сливок. Лэйду оставалось лишь молча покачать головой. Что могло измениться за несколько дней, если миссис Гаррисон, потчевавшая своих вымышленных друзей ростбифом и индейкой, взялась за стрихнин?..

«Что ж, – подумал он, – по крайней мере, трагедии не произошло. Несуществующие брауни должны быть так же равнодушны к стрихнину, как и к прочему угощению. Это все проклятое предчувствие. Вновь показалось, что остров затевает со мной очередную игру, но она, в сущности, оказалась вполне безобидной, хоть и отвратительно пахнущей».

Он шагнул в сторону, освобождая Саливану дорогу в гостиную, но замер, зацепившись за что-то ногой. Что-то большое и мягкое, лежащее у самой стены и потому прежде не замеченное. Запах от него шел ужасающий – Лэйд едва не пошатнулся. Господи Боже, никак целый мешок еды. Мясных обрезков, или капусты, или…

— Эйф, свет! – попросил он негромко. – Тут что-то…

Закончить он не успел – Саливан наконец осветил это и сам мгновенно задохнулся, будто все известные ему ругательства одновременно попытались хлынуть из глотки.

Тело, механически заметил Лэйд, большое мужское тело. Мертвое и достигшее той степени разложения, когда трупные пятна из багрово-алых, сродни ожогам, превращаются в фиолетовые и сизые, под цвет чернил.

«Спокойно, – приказал себе Лэйд, чувствуя, как тугим мокрым узлом норовят скрутиться в животе внутренности, – спокойно. Ты уже не первый год играешь с Новым Бангором, ты знаешь его фокусы и его привычки. Не позволяй ему напугать себя. Испугавшись, ты очень скоро погибнешь».

Он заставил себя сделаться подобием бесстрастного прибора, фиксирующего изображение и звук. Изгнал прочь перепуганные стайки мыслей, сновавшие под сводами черепа потревоженными летучими мышами. Мысленным приказом замедлил суетливый перестук сердца.