Онлайн книга «Материя. Том 2»
|
Он бросил взгляд на часы: — Черт подери, уже без пяти час! Что ж, я надеюсь, у тебя имеется призрачная шляпа или что-нибудь в этом духе. — Простите? — Мы направляемся в «Глупую утку»! Он пригласит Сэнди позже, когда выдастся свободная минутка. * * * — …Спросите сто любых человек здесь, в Хукахука, какую самую большую ошибку может совершить европеец, прибыв в Полинезию, и вам сходу припомнят множество вещей. Назовут шевиотовый костюм, который в тропическом климате будет душить, как стальная кираса, и патентованный фонарик – тот откажется работать, едва только вы сойдете с трапа, проклятая влажность!.. Обязательно припомнят пилюли от малярии, которые оказываются не действеннее лакричных конфет, и брошюру «Нравы Полинезии» Спенсера – отчаянная дрянь! Мы, белые люди, так привыкли отягощать себя никчемной обузой, что даже на короткую вечернюю прогулку длиной в три квартала берем столько багажа, словно намереваемся примкнуть к четвертой экспедиции Эйра[76]! Но это самые простые вещи материального характера. Увы, подчас мы, сами того не зная, несем с собой вещи невидимые, не имеющие веса, но куда как более смертоносные. Одна из них – неоправданные ожидания, которые мы возлагаем на аборигенов. Я говорю о здешних полли – полинезийцах. Вы их уже видели, должно быть? Пленившись речами Уилберфоса и Кларкстона, мы с радостью протягиваем руку дружбы, совсем забыв о том, что нас разделяет не манера одеваться или чувство юмора, а пропасть глубиной в тысячелетия! Еще бенедиктина[77], констебль Кроуфорд? — Благодарю, лучше кофе. Слишком жаркая погода для крепких напитков. Маккензи пошевелил рыжей бородой – бутылка контрабандной бурды, которую из уважения к хозяину «Глупой утки» здесь полагалось именовать бенедиктином, наверняка обошлась ему по меньшей мере в пять шиллингов, однако настаивать не стал. — Что ж, тогда приготовьтесь, потому как история, которой я намерен вас угостить, еще крепче! Это история об Омасе Сазерленде, торговце и человеке дела, который позабыл об этой пропасти и сам из-за этого пострадал. Все прочие в Хейвуд-Тресте ее уже знают, но для вас я должен рассказать ее сначала – просто для того, чтобы вы могли оценить колорит нового места службы. Констебль Кроуфорд кивнул с делано небрежным видом: — Конечно. Рассказывайте. Новый констебль сразу не понравился Лэйду. Слишком тонкокостный, слишком бледный – такие люди с трудом выживают в жарком климате. Слишком… хорошо воспитанный. Форменный мундир не придавал его субтильной фигуре должной внушительности. Даже расправив изо всех сил плечи, констебль Кроуфорд выглядел не как представитель закона, но как юнец, напяливший форму старшего брата. Даже пахло от него не крепким казарменным душком, как от прочих полисменов, а как-то фривольно, по-штатски. От него пахнет хорошей Хаммерсмитской школой[78], подумал Лэйд, миндальными пирожными, пикниками на Темзе, сочинениями Джона Рескина и кружками по дебатам. Он даже не догадывается, что здесь, в сердце Полинезии, в ходу совсем другие качества. Здесь надо быть крепким, как железное дерево, чтобы выдержать ужасный климат и иссушающую жару. Нетерпимым – когда того требуют обстоятельства, даже жестоким – если иного выхода нет. Салливан, храни Господь его душу, хорошо понимал это правило. Он умел держаться так, что его побаивались и полубезумные угольщики, снедаемые неутолимой болью, способные пырнуть ножом даже клерка из Канцелярии, и самые отчаянные рыбоеды, промышляющие в Скрэпси. Даже в минуты отдыха, сняв полицейскую каску и полоща усы в дармовом пиве, он выглядел спокойным и невозмутимым, как Кроагаун[79], но все окружающие знали, как опасно проверять пределы терпения этой горы. Кулаки у Салливана были воистину каменными. |