Книга Князь плесковский, страница 97 – Александр Мазин

— Да не мог я, княже! — воскликнул Став. — Курнява — родич мне! Он мне всегда поддерживал! Без него я б ни в воеводы не вышел, ни в тысяцкие! Не могу я против него!

— А против меня, значит, можешь? — давил я.

— Так я ж не против, сам сказал, — Тысяцкий растерялся.

А я в этот момент понял: Став — не самостоятельная фигура. Не любит он самостоятельные ходы делать. Его вот такие, как Курнява, по доске перемещают. Или такие, как мой тесть. Или я сам.

Это следовало обдумать.

— Ладно, — сказал я. — Нет меж нами розни, воевода. Я и сам бы, может, промолчал, если бы пришлось против брата говорить.

Неправда. Не стал бы я ничего говорить против Медвежонка. Прав, не прав, какая разница? Потом, наедине или среди своих, я бы ему ввалил, если виноват. Но вот так, на людях, — никогда. Уж этому-то меня этот мир научил.

— Ты скажи, Став, что ради тебя виру с него возьму малую: еще двадцать пудов. Сам понимаешь: мне людей кормить надо. А лошадки мои эти двадцать пудов за день скушают. А если в походе, так и все сорок.

— Да понимаю я, — с облегчением проговорил Став. — И с боярами я тож поговорю. Поясню, что нельзя так с князем.

И я его отпустил. Но для себя решил: теперь придется все под контролем держать. И бояр этих, и самого Става и вообще все, что можно. Потому что с такими подданными я и не узнаю, когда враг к городу подберется.

Да не удивлюсь даже, если они и ворота ему откроют. Ворота, которые, между прочим, мои холопы ладили.

Князь Елдеты и его племянник князь Лемеэлис сидели за столом вдвоем. Всех, включая и княжича Вестеке, выставили вон. Сей разговор — только для двух пар ушей.

— … Я бы никогда — на родную кровь! — негромко, но пылко воскликнул племянник. — Это все Пцемысл! Хочет, чтоб мы меж собой разодрались, а он земли наши приберет. Веришь, нет?

— Верю, — Елдеты глядел в глаза племянника и взгляд его был тверд, как и голос.

Потому что Елдеты был твердо уверен: врет племянничек.

Но раз приперся, да еще и с дарами сейчас, когда и дороги еще толком не просохли, то значит надо что-то племяшу. Очень надо.

— Я Свенделу строго наказал: людей твоих не трогать, земли не грабить, — продолжал врать племяш. — Только избавить тебя от гнета норманского. Сердце у меня болит, что родня моя под коленом норманским оказалась, а град этот словенский, Плесков, что они прибрали, промыслы наши рыбные грабит.

Сказал — и лицо такое честное-честное.

Молод князь Лемеэлис. Щеки румяные, губы пухлые, бородка белесая, редкая. Однако многое уже сделать успел. С родней особенно. Значительно меньше стало у него родни.

Однако княжество у него сильное, потому что в нужном месте расположено: одной стороной к морю выходит, а другой — к тому самому озеру, о котором речь. Только сторона та — неудобная. Берега топкие, да и сама рыбка больше на другой стороне ходит.

Будь на то воля Елдеты, он бы прямо сейчас горло подлого племяша ножом перехватил. Очень хочется.

Но избавиться от новоявленного плесковского князя Елдеты хочется намного больше.

Лемеэлис между тем продолжал точить пустые слова: о родне, о дружбе своего отца и Елдеты, о том, что хорошо бы и у них с Вестеке так было, они ж братья…

«Ну, ну, — подумал Елдеты. — Лучше змею за пазуху сунуть, чем сына к тебе в братья».

Но молчал и терпеливо ждал, когда племяш перейдет к делу. И тот, видя, что не берет его славословие дядю, наконец перешел к сути.