Книга Князь плесковский, страница 56 – Александр Мазин

А Вихорьку — хватало. Он тоже рос, но я вложил в него правильное понимание себя. Тело как инструмент. Как меч. Всегда. Независимо от габаритов. У каждого из нас есть любимое, наилучшее для нас оружие. Но сражаться я могу любым. Меч потяжелее, копье подлиннее. Я адаптируюсь меньше, чем за минуту и начинаю чувствовать его продолжением тела.

И с самим телом так же. Пик формы — это отлично. Но воин может биться и усталым, и раненым, на песке, на камнях, в воде. Вихорек был не быстрее и не сильнее Вильда. Но он был гибче. И не только на физическом уровне. Он утекал, обтекал, обволакивал Труворыча. Он опережал и тут же подхватывал и начинал вести, управлять боем. Он — чувствовал пространство и противника.

Должен признать, что в этом была не только моя заслуга. Бури вложил в моего сына ничуть не меньше. Но это было хорошо. Потому что я тоже чувствовал, что именно Это, вложенное Бури, может стать ключом к единству, которое я искал.

Скорее всего Вихорек уже являлся таким ключем. Но я пока не понимал, как этим ключом пользоваться. Я должен был увидеть, как это работает. Может быть, мне стоило посмотреть, как Вихорек стреляет. Посмотреть, как он стреляет в темноте, на звук. Мне рассказывали, как он несколько лет назад положил чуть ли несколько десятков врагов в абсолютной темноте. Он уже умел выходить за пределы возможного.

Я тоже умел. И Трувор. И Медвежонок. И Бури, который Карак, сын Аши из рода Бури Аты, то есть Отца-Волка.

Но если наблюдая за поединками сына и Вильда, я уже понимал: не то. Вихорьку не требовалось шагнуть за грань, чтобы победить. А Вильд пока этого не умел.

Поначалу я рассчитывал, что мой Волк подключится к процессу. Но он лишь исправно появлялся каждый раз, когда я сам входил в нужное состояние. Но когда одновременно со мной сходились в учебном поединке Вихорек и Вильд, Волк даже на них не глядел. Они не взаимодействуют со мной. Значит, пофиг.

А когда я предложил им атаковать меня после того, как я войду, Волк появился, зевнул и ушел.

И мир погас.

Но я не отчаивался. Я искал.

— Охлос, — сказал Стег пренебрежительно. — С ними проще всего.

Скучные осенние вечера. Снаружи — морось и сумрак. Дорожки, выложенные деревянными плашками тонут в грязи. Дорог больше нет, есть филиал болота, через который с трудом, по необходимости, прорываются запоздалые возчики и всадники. Пешие предпочитают лесные тропы.

Окна домов подсвечены оранжевыми мотыльками лучин. Опасный тип освещения в деревянных домах, где полы присыпаны сеном. Потому меры безопасности строгие.

В моем тереме лучин нет. Даже коптилки с животным жиром я не одобряю: воняют.

У нас масляные лампы, толстые восковые свечи. И факелы для улицы. Вон их целая охапка лежит у входа.

Семейные посиделки. Они же — княжье застолье. Мы же семья. Большая дружная и немного даже расширившаяся за счет взятых на испытательный срок плесковичей.

Но последних за столом нет. Им положено шустрить, присматривая за дворней, подающей яства-питие старшим братьям. Или делать это самим, если холопы не поспевают.

Еще за столом нет тех, кто ушел на Селунд. А также тех, кто в карауле или присматривает за нашими многочисленными холопами.

Последних уже накормили и заперли в казарме. Хирдманам казарма пока не нужна. Нас осталось сотни полторы и места в тереме хватает. Многие вообще предпочитают спать здесь, в трапезной. У северян, привыкших к длинным домам, такое — нормальный быт. Переставили доски из одних пазов в другие — вот уже и не застолье, а спальня. И печка здесь самая большая, что в холода будет особенно актуально.