Книга Септет расстроенных душ, страница 50 – Кэсси Крауз

Мармелад переливается на ложке, как растопленный янтарь, а сам цитрус с острым жгучим послевкусием обволакивает мое горло, вызывая блаженную улыбку:

— Как вкусно! – выдыхаю я, и улыбка Мэгги становится еще шире.

— Завтра Генри повезет меня в Плимут за покупками, хочу купить новые кисти и краски для этикеток. Быть может, найду открытки или кулинарные книги с рисунками, которые меня вдохновят. Потом зайдем в ателье, мне нужно новое платье для работы, и в аптеку. Нельзя забывать о давлении, когда тебе – семьдесят семь! Дальше, разумеется, на рынок, купить апельсинов и убедиться, что никто так и не научился выращивать такой же роскошный имбирь, как я, а вот послезавтра, – Мэгги воодушевленно облизывает тонкие сухие губки и сжимает мою руку своей, – я покажу тебе свои теплицы, Бекки!

Еще в Лондоне по письмам Софи я сообразила, что в своем фотоотчете о ярмарке и Джинбери ставку нужно делать именно на Мэгги Уилкинз и ее имбирь. Теперь же, познакомившись с ней лично, я понимаю, этого будет недостаточно. Фотоотчета будет недостаточно. О них, о Джинбери, нужно написать.

Я размышляю об этом остаток вечера после того, как Росс и Сьюзен провожают меня к моему коттеджу по улочкам Джинбери, залитым тусклым светом фонарей. Думаю о соавторе, пока умываюсь и расстилаю кровать в своей лавандовой спальне. И прекращаю, как только щелкаю выключателем лампы.

Темнота, чужая комната с незнакомыми запахами, непривычная тишина за окном помогают тоске найти дорогу до моего сознания. Мысли о Дереке, моей разбитой любви и одиночестве в тиски зажимают горло и мешают дышать. Я уехала из Лондона, чтобы перестать его любить. Я не хочу, чтобы он знал, куда. Я хочу, чтобы он знал: я уехала из-за него.

Мне не уснуть. Уже почти полночь, но пустота в моей душе не дает забыться, впрочем, как и ночная жизнь старого дома. Скрип половицы, ветка яблони, царапнувшая стену… в Лондоне любой звук можно было списать на Лотти, здесь, в уголке старой Англии, на кого? На маленькое Джинберийское привидение, которое проснулось после сладкого дневного сна и обнаружило в своей обители чужака?

Я не успеваю придумать ему имя, как на прикроватной тумбочке начинает вибрировать телефон.

— Вэйлон! – выдыхаю я. – Привет!

Я даже не пытаюсь скрыть, как рада его слышать.

— Не спится? – мягко спрашивает его низкий голос, отдающийся легкой щекоткой в моей грудной клетке.

— Как ты догадался?!

— Бекки, я знаю тебя почти двадцать лет. Неужели я не успел бы запомнить, как плохо ты засыпаешь на новом месте?

Я тихонько усмехаюсь. Только Вэйлон и способен на внимание к подобным мелочам. Такими и бывают порядочные старшие братья.

— Что там вокруг тебя? – спрашивает Вэйлон, а я включаю в спальне свет и скидываю с ног одеяло. Перебирая пальцами подол, рассказываю о своем восторге от Ла-Манша, о своем коттедже, о жителях Джинбери, которых встретила за минувший день. Не рассказываю только о Софи. Не хочу расстраивать.

Вэй – благодарный слушатель. Всегда им был, молчаливый и скрытный по своей натуре. Но он задавал вопросы, когда я того хотела, и реагировал точно так, как было нужно. У меня сердце стучит быстрее от его тихого грудного смеха, и я прилагаю все усилия, чтобы мой рассказ как можно чаще вызывал его улыбку. Он мог бы сейчас прохаживаться своими сильными мускулистыми руками по телу очередной блондинки, но вместо этого говорит по телефону со мной. От этого я одновременно и краснею, и улыбаюсь.