Книга Признание в убийстве, страница 111 – Лия Миддлтон

Она вздыхает, подтягивает колени перед собой, находя временное утешение в позе эмбриона. Она даже больше не в силах смотреть в окно: под ним припаркована полицейская машина для их защиты, но главная ее функция – напоминать ей, что она стала мишенью. Журналисты прибывают ежедневно, подкарауливают родителей, как только они выходят из дома в магазин или подышать свежим воздухом.

— Как вам живется с осознанием, что ваша дочь верит в то, что застрелила убийцу Софи?

— Как вы считаете, она желала его смерти?

— Что вы чувствуете, если это действительно был он? Вы счастливы, что его больше нет?

Ее родители пытаются не замечать их, но мама перестала выходить из дома. А когда возвращается отец, он выглядит так, будто встретил привидение: побледневший и с замученным лицом. Они пытаются говорить с ней, но беседы кажутся бессмысленными. Поверили они ей, когда она убеждала их, что нажимала на курок, чтобы сохранить собственную жизнь, а не отнять у него? А она сама вообще верит в это? Когда ее палец сдвинулся, оттягивая курок назад, до щелчка, с которым механизм отправил пулю в полет из дула стремительнее, чем она могла себе представить, мгновенно убив его. Когда все это происходило, страх ли побудил ее действовать? Инстинкт самосохранения? Или же гнев? Ярость? Может, любовь?

Она накрывает рукой лицо, свернувшись коконом в темноте. Она не понимает, что именно это было. Но разве можно сделать из этого вывод, что она заслужила наказание? Должна ли она теперь провести остаток своей жизни за решеткой или вечно оглядываясь в страхе, что кто-то решит ей отомстить? Во имя справедливости? Почему именно ей приходится пожинать все это? Почему именно ее семья вынуждена жить с полицейскими на участке перед домом на случай защиты? Где они теперь, мужчина и женщина? Комната Исповеди была только их, только их больной схемой. Вероятно, они в бегах или скрываются у всех на виду, но именно они должны предстать перед судом разгневанной толпы. Именно они должны заплатить за все, что случилось, за хаос, которым они дирижировали. Она общалась с сотрудником по связям с полицией каждый день, интересуясь: что-нибудь обнаружили? Нашли хоть что-нибудь? Но она балансирует в уникальной роли и жертвы и подозреваемой: если полиция и выяснила что-то, ей не расскажут. Эмилию переполняет чувство беспомощности.

Она вдруг садится, пристально глядя на свой ноутбук. Медленно моргает: весь прошлый год она провела в наблюдении и слежке за людьми, их розыском. Розыском.

Она хватает ноутбук и мчится к столу. Ей не нужно беспомощно ждать. Почему она вообще позволила себе валяться в ожидании исхода дела, заведенного против нее, если она сама может выяснить, кто они такие? Почему она успела сдаться? Если она поможет полиции их найти, то это будет не только правосудием для пострадавших, для их семей – но и для нее с Изабеллой тоже. И, может, тогда исчезнут и язвительные взгляды, и ядовитые вопросы.

Где-то во всем, что они говорили, в том, что они рассказывали ей, кроется разгадка. Она наверняка там. И когда она найдет ее, то разблокирует все.

Но откуда начать?

Она закрывает глаза, позволяя их фигурам возникнуть из темноты. Их тени надвигаются на нее: одна высокая, вторая поменьше. Маски закрывают их лица. Она вздрагивает, ее глаза тут же открываются, сердце колотится.