Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 96 – Элизабет Арнотт

«Уважаемая Беверли Лайтфут, – читает она, – я хочу рассказать про своего мужа».

Пять дней спустя

Беверли смотрит на часы. Одиннадцать ноль пять. Встреча назначена ровно на одиннадцать, но Беверли медлит, не в силах вылезти из машины, переступить порог закусочной, где ее наверняка сразу узнают посетители. «Вот возьму и уеду», – прикидывает Беверли, но перед ней возникает сначала Диана Говард Мюррей в форменном фартуке, затем Сара Ганн с жезлом, который так и пляшет в ее ловких руках. И вот дверца распахнута, Беверли ныряет в предполуденный зной и спешит пересечь парковку.

Она выбирает самую дальнюю кабинку: отсюда видна входная дверь, и рядом туалет, куда в случае чего можно ретироваться. Из музыкального автомата слышна «Мечтательница»^[73] в исполнении Бобби Дарина. Беверли ощетинивается. Эту песню, бывало, принимался насвистывать Генри, когда перехватывал Беверли, хлопотавшую по дому: обнимет и давай кружить во фривольном танце. Она закрывает уши ладонями.

Заказывает кофе для себя, спохватывается, говорит, что нужна еще одна порция. Ей хочется произвести хорошее впечатление.

Та женщина подписалась «Шэрон Фаррер», хотя, конечно, нет никаких гарантий, что имя настоящее. Весь вечер Беверли читала и перечитывала письмо, в каждой букве, в каждой строчке пыталась найти подвох, ловушку. Не нашла: нечто в словах Шэрон убедило ее, что корреспондентка искренна и безыскусна. На столике появляются две чашки кофе и сливки пополам с молоком в кувшинчике. Беверли не рассчитала, плеснула себе от души: кофе льется через край, приходится по-кошачьи, не беря чашку в руки, отпивать лишнее.

— А вы совсем такая же, как по телевизору.

Беверли вскидывает взгляд.

— Я – Шэрон.

Перед Беверли стоит женщина, чье лицо накрашено густо до комичности. Тени для век ярко-синие, румяна карамельно-розовые – кукла куклой. Для полного эффекта на женщине парик – белокурые локоны-спиральки. На плече она держит роликовые коньки, одета в стиле пятидесятых – в пышную розовую юбочку и такой же свитер.

— Извините, – слегка задыхаясь, с акцентом, который выдает уроженку Восточного побережья, говорит Шэрон. – Я прямо с работы. У меня перерыв, потом времени не будет – не отпустят.

Она садится напротив Беверли, продолжает:

— На роликах, конечно, быстрее передвигаешься, но, честное слово, в один прекрасный день я себе шею сломаю.

Шэрон берет салфетку, вытирает кофейную лужицу. Беверли глаз не сводит с коньков. Никогда она не видела, чтобы взрослая женщина каталась на роликах. Шэрон замечает ее изумление и принимается объяснять, краснея под своими румянами:

— Да просто я работаю в закусочной, которая на углу Мейс-стрит и Уильям-стрит. Мы, официантки, развозим заказы на роликах. А это вот – юбки дурацкие и парики – нас начальство носить заставляет.

Она дергает за кудряшки, снимает парик. Ее собственные волосы, примятые, свалявшиеся, у корней имеют мышино-серый цвет, а на кончиках сильно посеклись от пероксида. Шэрон пальцами кое-как взбивает волосы, жалкая в своих стараниях выглядеть более презентабельно.

— Ну да работа есть работа, верно? Вы не против, если я закурю?

Словами она так и сыплет. Похоже, нервничает. С Беверли то же самое – когда она в растерянности, поток слов не остановить.