Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 36 – Элизабет Арнотт

— И о сексе, и о внешности. Притом он еще и психопат. Да вот возьми хоть последний случай.

— С кем?

Где-то рядом падает поднос, судя по звону, уставленный бокалами.

— С одной моделькой из Голден-Пойнт. Она мечтала сниматься, забрасывала письмами Кларка. А потом вдруг исчезла.

Барби прищелкивает пальцами.

— Голден-Пойт, – шепчет Марго.

— Родня с ума сходит. Но Кларка попробуй уличи.

Барби снова затягивается.

— А что такое?

— Он же знаменитость, – отвечает Барби. Из-за марихуаны ее речь невнятна. – У него же связи. И деньги.

Она выдыхает колечко дыма.

— Как имя этой девушки? – спрашивает Марго. – Погоди, я только найду ручку и клочок бумаги. Вот что: дай-ка мне помаду, у тебя вон ее сколько.

— Чего? – Барби со вздохом запрокидывает голову, устремляет взгляд к звездам.

— Дай мне помаду, говорю.

Марго протягивает левую ладонь, ждет, когда в нее ляжет блестящий тюбик.

— А теперь диктуй по буквам.

Отчаянно знойным выдался тот день, когда Элси впервые увидела Марго и Беверли. Козырек ладони, приставленной ко лбу; ощущение, что солнечные лучи делают насечки на коже. Элси надела новую шелковую блузку совсем не своего стиля, и миниатюрные пуговки немилосердно царапали ее шею сзади, под волосами – будто блузка знала, что создана вовсе не для этой женщины. В тщетной попытке охладиться Элси закатала рукава, и ее веснушчатые предплечья покраснели. Никогда ей, бледной англичанке, не адаптироваться к калифорнийскому солнцу.

Элси нервно поглядывала на свои туфли, пока стояла на крыльце. Дом она легко нашла – недаром они с Беверли несколько месяцев переписывались.

Когда же дверь отворилась, когда возникла Беверли – открытое гладенькое личико, глаза голубые и прозрачные, как пара бассейнов, целая копна пшеничных волос, – Элси прониклась ощущением собственной непривлекательности. Дом оказался под стать хозяйке – просто прелесть. Было полно вещей, которые Элси не могла себе позволить: телевизор «Сони», телефон «Принцесса» – той модели, где подсвеченный циферблат служит еще и ночником. Слишком напоказ, отметила Элси. В кухню шли через холл, мимо гостиной, заставленной мебелью с обивкой горчичного оттенка; а вот такую репродукцию – портрет китаянки – считает своим долгом повесить в доме, наверное, каждый состоятельный человек.

На пороге кухни Элси вконец стушевалась: у разделочного стола, опираясь на него локтем, сидела ослепительная рыжеволосая женщина лет примерно на десять старше Беверли и самой Элси. То и дело она подносила сигарету к густо-алым губам, и дым клубился вокруг нее, ненатурально живописный, как на рекламных щитах вдоль Родео-драйв. Вот сигарета отложена; вот сверкнула улыбка. Под потолком громко тикали часы. Элси стояла потрясенная.

Иначе, совсем иначе представлялись ей сестры по несчастью. Смиренными, раздавленными виной – вот какими Элси их видела. Такая женщина по улице пройдет – ничьего взгляда не зацепит. О такую можно вытирать ноги, водить ее за нос, бегать налево. Словом, Элси ожидала встретить себе подобных.

Беверли наполнила ее бокал, а дальше… дальше день, под покровом винных паров (пили шардоне и коктейли на основе водки) незаметно перетек в вечер. Коктейли были для Элси в новинку. Свои вечера она проводила за Диккенсом и настольной игрой «Головоломка Архимеда». Ее мигом развезло. Ели то, что состряпала, точнее, разогрела Беверли, – лазанью бренда «Кухня Сары Ли», не комментируя и даже словно не замечая того факта, что лазанья сильно передержана в духовке – ведь шел разговор «за жизнь». Обсуждали бывших мужей и то чудовищное, что судьба, по капризу, уготовила им троим. Не раз и не два Элси тайком щипала себя: события и обстоятельства, которые она таила, не смея довериться ни единой душе, лежали на столе, препарированные, хотя со стороны могло показаться, что три женщины пережевывают последнюю серию «Обнаженного города»^[33]. Искренность, как собственная, так и чужая, ошеломила Элси, привыкшую все переживания копить под кожей и винить в случившемся себя одну. Теперь она сделала надрез, явила новым подругам свою кровь.