Книга Я больше не бельгийская принцесса, страница 24 – Александра Лусникова

— Вы бомбите мирных граждан в Сириии, – кричал на меня Рене, будто я лично отдаю приказы российским бомбардировщикам.

— Эти обвинения в адрес России бездоказательны, – пыталась спорить я со свекром.

— Что за глупость! Все же очевидно!

— Кому очевидно? О чем вы? Это же антироссийская пропаганда!

Рене кричал, багровел и плевался, пытаясь объяснить мне свою правоту. А я вместо того, чтобы промолчать, только подливала масла в огонь. В общем, в прошлый раз в этом холодном доме было жарко, хорошо, что сегодня выходной, по телевизору теннис и никаких новостей.

Наконец-то пришли Клод и Аньес, и мы уселись за стол. Начался бесконечно-долгий обед. Хваленый стумп Маргаретты был едва теплый, равно как и булетты, но Франсуа уплетал их за обе щеки и искренне нахваливал. Маргаретт радовалась. Все-таки наивысшее счастье для любой матери – это когда ребенок с удовольствием ест то, что она приготовила.

Ели молча, к семейному совету перешли, когда со стумпом было покончено. И довольно быстро сошлись на том, что дом престарелых в Андерлехте – лучшее место для матери. Других вариантов никто и не рассматривал. Тут зачем-то влезла я и принялась рассказывать о том, что любому человеку лучше в семье, особенно пожилому. Вспомнила свою бабушку, у которой был инсульт, и которую мы с мамой после него выходили. Рассказала этим тупым бельгийцам о том, что бабушка была лежачая, что я лично меняла ей памперсы и мыла ее, что мы с ней занимались, расхаживали ее, делали массажи, но никуда никогда ее не отдавали, ни в какие дома престарелых. Зачем я это сделала? Все, кто сидел за столом, включая моего мужа, с недоумением смотрели на меня, а потом единогласным решением приняли отправить старушку в maison de retraite и как можно скорее.

Спорить начали только тогда, когда дело дошло до оплаты. Вопрос, кто и сколько будет платить за маму, вызвал жаркие споры. Детей у старушки было трое: Рене, Клод и Аньес, но почему-то просто разделить плату за содержание матери в доме престарелых на троих было невозможно.

Аньес делала большие глаза и что-то невнятно бормотала про своего сына, обращаясь к братьям: «Вы же понимаете, как я с ним мучаюсь». Братья кивали.

— А что с вашим сыном? – зачем-то спросила я и тут же пожалела.

Все дружно начали шикать на меня. А Рене, видимо, на правах хозяина дома и вовсе ответил мне, чтобы я не лезла не в свое дело.

— Все русские такие бестактные!? – нервно добавил он.

Я выразительно посмотрела на свекра и завопила.

— Да! Все такие! Невоспитанные, бестактные, какие еще? Ну, же помогайте?! – кричала я.

— Успокойся, принцесса, – лепетал Франсуа.

Но успокоиться я уже не могла! Что я такого спросила, что такого сделала? По какому праву меня называют бестактной, да еще добавляют «как все русские». Националисты хреновы!

Я выскочила из-за стола и уже на выходе из гостиной крикнула:

— И еще мы бедных сирийцев бомбим, прикрываясь борьбой с терроризмом!

Что они там обо мне говорили и как в итоге договорились платить за бедную старушку, мне было неинтересно, я вернулась домой и закрылась в спальне, залезла под одеяло и пролежала там до вечера. Франсуа домой пришел поздно. Но, что удивительно, не кричал на меня. Наоборот, даже попытался извиниться. А потом рассказал мне семейную тайну.