Книга Черная карусель братьев Человековых, страница 14 – Лев Брусилов

Ранее мы упоминали, что он никакими блестящими победами себя не зарекомендовал – в военных кампаниях не участвовал, в громких разоблачающих расследованиях не замечен, но, несмотря на этот девственный послужной список, сделал карьеру. Как же так получилось и в чем его секрет?

Родился будущий губернский шеф жандармов в городе Киеве в семье чертежника при межевом ведомстве. Никакие капиталы, никакие влиятельные или знатные родственники за ним не стояли.

Детство Александра Генриховича прошло среди рулонов ватманской бумаги, больших картонов, обтянутых дешевой кожей, готовален с наборами блестящих чертежных приспособлений: циркулей, рейсфедеров, тонких колонковых кистей. Мать часто и тяжело болела, потому все свое время проводила либо в лечебнице, либо на даче. Сын помнил ее лицо исключительно по акварельному портрету, висящему в гостиной.

Мальчиком в основном занимался отец. Он был человеком мягким и хотел, чтобы сын пошел по его стопам – стал чертежником, ведь он сам когда-то пошел по стопам своего отца. Брал Александра с собой на службу, позволял играть циркулями и не заправленными чернильной тушью рейсфедерами.

Поначалу маленькому Саше все это очень нравилось. Как только сын подрос до возможности понимать суть разговоров о грядущем, отец поведал ему о своих мечтах. Мечты эти были просты и незатейливы, как брусковый шрифт. Трауэршван-старший мечтал посадить сына на затертое до блеска многими поколениями войлочное место за чертежным столом.

Сын, будучи уже гимназистом, имел свои представления о будущем, оттого этой перспективой ужаснулся. У него-то уже были планы, о которых отец ничего не знал, да и не мог знать.

Планы эти, как часто бывает в жизни, появились не на пустом месте. Подтолкнул его один случай.

Как-то к ним в гимназию нагрянули жандармы, пришли за учителем словесности Соколовским. Это, собственно, никого не удивило, среди преподавательского состава гимназии давно ходили разговоры, что рано или поздно Соколовский договорится и за ним придут. Учитель словесности был известным на всю гимназию фрондером, нелицеприятно высказывался о прочих преподавателях, об инспекторе, о директоре, о министре просвещения и даже, тут нужно сказать шепотом, о самом государе императоре. Договорился.

На ученика четвертого класса Сашу Трауэршвана произвело впечатление то, как выглядели жандармы, вернее, жандармский офицер. В васильковом, с иголочки, мундире, в фуражке с высокой тульей, в начищенных до блеска Полярной звезды сапогах, которые чулком обтягивали голени, без единой морщинки или залома.

Офицер, лица которого гимназист не запомнил, не суетился, не кричал, он вообще говорил мало и негромко, а управлял всеми лишь взмахами рук в белых лайковых перчатках. Он словно дирижировал. В тот момент в том конкретном месте он был царь и бог. Все беспрекословно выполняли его команды. Саша видел, как преподаватели и сам директор навытяжку стояли перед ним, выстроенные шеренгой в коридоре. Офицер расхаживал, скрипя сапогами, перед этой публикой и улыбался тонкими бесцветными губами. А они все дрожали. Саша видел. И это необычайно радовало его. Вспомнилось, как вызывал его к себе директор, вальяжный, рыхлотелый, с толстыми, точно измазанными свиным жиром губами, и отчитывал за какие-нибудь пустяки. Теперь вот сам стоит, вытянувшись струной, и наполненными ужасом глазами смотрит на жандарма.