Книга Помолвка с препятствиями, страница 50 – Кати Владмар

Лорд Данбар, замерший на полпути, мгновенно сфокусировал на мне взгляд. В его глазах не было ни капли возмущения моей резкостью, только абсолютная концентрация.

— Я слушаю, леди Жанетт, — отозвался маркиз.

— Пошлите самого быстрого всадника за лекарем. Остальные пусть найдут что-то жесткое: широкую доску, кусок забора, створку ворот. Что угодно, на что мы сможем переложить его ровно, не сгибая спину. И уберите отсюда толпу, здесь не театральное представление!

Ричард не задал ни единого вопроса. Он коротко кивнул, резко развернулся и принялся раздавать приказы остолбеневшим кавалеристам и егерям тоном, не терпящим возражений. Суета наверху начала обретать организованные формы.

Я снова перевела взгляд на Генри.

Шок начал понемногу отпускать его. Жизнь возвращалась в его глаза. Он смотрел на меня снизу вверх с абсолютно непередаваемым выражением. В этом взгляде смешались боль, полное непонимание происходящего и какое-то болезненное недоверие.

Он лежал в луже, раздавленный, беспомощный и жалкий. Тот самый лорд Рокуэлл, который еще полчаса назад брезгливо приказывал мне не путаться под ногами. Я имела полное право прямо сейчас встать, отряхнуть руки, сказать, что я сделала всё, что должна была, и оставить его слугам.

Но вместо этого я устроилась поудобнее, не обращая внимания на то, что подол амазонки пропитался бурой жижей, и положила ладонь на его напряженную, дрожащую грудь, чтобы он не вздумал снова попытаться встать.

— Дыши, Генри, — произнесла я ровным голосом, уже без вибрирующего в нем минуту назад гнева. — Медленно и глубоко. Всё будет хорошо.

Генри закрыл глаза и судорожно выдохнул. Я почувствовала как под моей ладонью бешено колотится его сердце.

Генри

Комната наполнилась едким запахом камфоры и арники. Местный лекарь, тщательно ощупав мои шею и спину, решительно вынес вердикт, что никаких переломов нет. Обширные ушибы и растяжения должны были сойти после пары дней постельного режима и обильных компрессов. Мое тело отделалось минимально возможным после такого падения уроном. Чего нельзя было сказать о гордости, которая была раздавлена всмятку.

Дышать было больно, но каждый простреливающий ребра вдох не унимал, а лишь разжигал разъедающее чувство стыда. Я – человек, по праву гордившийся своим умением держаться в седле и безукоризненной выправкой, потерял концентрацию прямо перед самым барьером. Бросил повод, перестал вести лошадь и в результате вылетел из седла, будто куль с овсом. Это была жалкая, дилетантская ошибка, непростительная даже для зеленого юнца, впервые участвующего в парфорсной охоте.

В бессильной ярости я сжал кулаки и плотно зажмурился, но это не помогло. Память язвительно подкидывала мне собственные слова, сказанные Жанетт в начале выезда, когда я высокомерно распекал ее за выбор седла, обвинял в неопытности и сквозь зубы советовал «не свалиться под копыта».

А в итоге она преодолела ров с мастерством, недоступным большинству кавалеристов, я же распластался на дне, утонув в грязи. И хуже всего то, что это произошло прямо на ее глазах. При этом, она одна озаботилась моим состоянием, в то время как столичные лорды суетились вокруг, движимые лишь стремлением спасти мое аристократическое достоинство. Осознание того, что рядом с ней я был таким же высокомерным глупцом, как и они, обжигало сильнее любого линимента.