Книга Беспринципная, страница 33 – Юлия Резник

— Вспомнила, что курятник не заперт. Спи!

Ложусь, но внутри такое творится, что сна ни в одном глазу. Ворочаюсь с бока на бок, а поняв, что напрасно стараюсь, беру сигареты, старую ветровку и выхожу во двор. Сажусь на завалинку — в беседку я теперь ни ногой. Убралась после последней пьянки матери — и все на этом.

Курю молча. Никакого кайфа. Только горечь. Во рту, в горле, внутри. И даже не пойму, от чего она.

Смотрю в небо. Тучи медленно ползут над головой, время до утра тянется монотонно. Как вдруг резко светлеет. Подбираюсь, понимая, что у Гаспарянов включился свет. Сердце делает сальто и замирает. Что-то случилось. Наверное, тете Ануш опять плохо. Невольно поднимаюсь со своего места. Стою, щурясь в темноту. Гадаю, что же произошло…

Свет гаснет. Следом вспыхивает в другой комнате. А потом я отчетливо слышу, как хлопает дверь. Бегу к воротам. А там уже голоса. Мужской. Тихий, но оттого еще более властный. Седкин. Мигая, ко двору подъезжает скорая. Тетю Ануш выводят под руки. С одной стороны ее держит муж, с другой — рослый парень в медицинской робе. Вся эта компания дружно грузится в карету неотложки и отчаливает, а я стою, как долбаный часовой.

— Зой, это ты? — замечает меня подруга.

— Ну, а кто? Случилось что?

— Температура, — шепчет Седа. — Обычно мы сами справляемся, но тут прям беда.

— Ничего, в больнице ей непременно помогут.

Седа мотает головой.

— Не уверена. Мне кажется, они с папой от меня что-то скрывают.

— Почему ты так думаешь?

— Он был на взводе весь день. А сейчас — сам не свой. Ты его видела? Да и у мамы руки опустились! Она знаешь что делает?

— Что?

— Пишет письма! — Седка утыкается мне в плечо и как давай рыдать! Я молчу. Просто утешающе вожу ладонями по ее плечам. У меня язык прилип к небу — что тут скажешь?

— Какие еще письма?

— Прощальные. По одному на каждое важное событие в будущем. На окончание универа, свадьбу, рождение детей…

Почему-то злюсь! Не могла она это втайне сделать?! Зачем заранее бередить душу? Седке, Арману Вахтанговичу… Мне!

Как вообще можно сдаться, когда они все ждут, что она выздоровеет?

Нехорошие это мысли, знаю. Я не была в ее шкуре, не переживала отмерянных ей страданий, а значит, не мне судить, но не судить как-то не получается.

— Тише-тише, не реви, как будто все кончено.

— Нет, мы еще поборемся, правда? — Седка шмыгает носом.

— Конечно.

— Побудешь со мной? Я не усну одна.

— Эм… Ну, ладно. Только мне в душ надо.

— А что такое?

— Да я… хм… на мне вода закончилась.

Зоя

Лето, которое могло бы стать самым счастливым периодом в моей жизни, по факту совсем безрадостное. Кажется, оно не закончится никогда. Жара стоит такая, что мозги плавятся. И в этой жаре, как в плошке меда, вязнут дни, ожидание, тревоги… И слезы. Чужие, не мои, но все же.

— Год потеряли, представляешь, Зой, год! Она с этой химией так намучилась, а толку — ноль. Опухоль даже больше стала.

— А что говорят врачи? Наверняка же у них есть какой-то запасной план? Почему они ее, в конце концов, просто не вырежут?!

— Нельзя так, — качает головой Седа. — Сначала надо было попробовать уменьшить ее в размерах, чтобы хоть шанс на операцию появился.

— Но ведь она не уменьшилась! — психую я.

— Вот именно. В такой ситуации резать — только хуже, — глухо отвечает Седка. — Нет гарантии, что химия уничтожила метастазы, которые могли разойтись по организму.